Побег

      Весь оставшийся день Виктория старалась не разговаривать с Глэдис и, по возможности, не пересекаться. В услышанное сегодня днём в родительской спальне до сих пор сложно поверить. Слова обрушились настолько резко, что только после, в своей комнате, Виктория заперла дверь и сильно заплакала. Она залезла на кровать, и вскоре шелковое мятное одеяло стало мокрым от слёз. Больно было от всего сразу: несправедливость, внезапная новость, обида. Де Монте никогда бы не подумала, что в ней может скопиться столько причин для слёз. Последний раз она чувствовала себя такой разбитой только после ухода Леви.       Не мать. Всё было ложью, как так? В голове не укладывалось. Эта женщина относилась к ней, как к собственной дочери, так что же произошло? Глэдис всегда относилась к ним с сестрой одинаково, нанимала лучших учителей обеим, и тут выясняется, что Виктория не родная дочь. Если бы то не были слова Глэдис, она в жизни не поверила бы.       Возникает вопрос: тогда кто? Где её настоящие родители и почему бросили?       Плач прекратился; только слышались всхлипы, да плечи подрагивали. Виктория подняла голову и, не прекращая крепко стискивать многострадальную подушку в объятиях, уставилась в стену напротив. Во взгляде — горечь от выплаканных слёз. Она могла бы долго думать, но тут вдруг вспомнились слова Хьюго. Это было также резко, как щелчок пальцев или вспышка молнии; информация, приходящая внезапно. Конечно, как же она могла забыть. Хьюго упоминал некую беременную женщину, на которую она, Виктория, якобы похожа. Тогда она не поверила, но прислушалась, а вот сейчас его слова вполне имели смысл и не казались таким уж бредом. Если хоть на секунду предположить, то получается, та женщина была беременна от её отца, а значит... её настоящая мама. Всё сходится, вернее, должно сходиться, но всё ещё было непонятно: была любовницей или женой, действительно ли беременна от Элиота и где сейчас. По сути, связь Элиота и её настоящей матери была единственной нитью, единственной надеждой, что дом у неё всё-таки есть. Что она не чужая здесь. Виктория могла бы спросить у Хьюго; он являлся единственным, кто мог рассказать про её настоящую маму. Может быть он ещё помнит что-то.       Виктория лениво приподнялась на локтях и свесила ноги с кровати. Светло-коричневые башмачки валялись где-то около, но Виктории было просто лень искать их. Взгляд упал на зеркало, и Виктория мысленно содрогнулась. Всё такие же каштановые волосы, то же оливкового цвета платье в несколько слоёв, которое вдруг захотелось снять. Она всё та же Виктория, что ещё с утра перед завтраком стащила пару маленьких булочек с повидлом для Беатрис, которой не здоровилось, и есть со всеми она отказалась. Всё та же Виктория, но что-то было не так. Подошла к зеркалу, чтобы рассмотреть, и мысленно содрогнулась во второй раз. Взгляд — сплошное отчаяние и немой крик о помощи. Она никогда не подозревала, что может выглядеть такой… пустой и пугающей даже для себя самой.       Виктория всю жизнь прожила здесь, не зная ни забот, ни тревог. С самого детства у неё не было причин для разочарований, а на мир смотрела с радостным блеском. В глазах — ни намёка на печаль и усталость, нежная светлая кожа никогда не знала грубой силы и тяжёлой работы. Виктория утопала в балах, веселье и беззаботной жизни, в то время, когда за пределами её наивного мирка была та ещё несправедливость. А теперь всё не так радушно. Сегодня её жизнь разделилась на «до» и «после», окончательно разбив розовые очки       Инна вошла в комнату своей молодой госпожи в то время, как Виктория развязывала шнуровку спереди на платье.       — Госпожа моя, что вы делаете? — Инна застыла около комода, подходить ближе не стала.       Виктория потянула за последний шнурок — платье упало вниз, и она перешагнула его, оставаясь в белом нижнем белье.       — Я хочу принять ванную.       — Мне набрать её для вас? — служанка подошла ближе, чтобы скорее поднять брошенное на пол платье.       Но Виктория остановила её:       — Не нужно поднимать. Пусть лежит, и ванну я сама наберу. Лучше принеси мне эфирные масла бузины и ромашки. Хочу их добавить в воду.       Инна настороженно смотрела на старшую дочь хозяев. Ещё никогда Виктория сама не готовила себе ванну, чтобы помыться. Всегда делали это служанки, а тут даже от помощи отказалась.       — Госпожа моя, но платье... — попыталась возразить Инна.       — Делай, что говорю. Платье оставь. Не нравится оно мне, просто ужасное. Принеси масла, и до вечера чтобы меня никто не трогал, — Виктория одарила служанку строгим взглядом, а после тихо добавила: — Маменьке моей тоже передай, чтобы не заходила. Хотя, будто бы она хотела приходить.       И Виктория отвернулась к зеркалу, с интересом всматриваясь в свою внешность. Инна больше не возражала, только тихое «слушаюсь» и вышла за дверь. Словно если она ещё раз посмеет возразить Виктории, то точно получит сильную пощëчину.       Виктория вынула несколько шпилек из причёски, и волосы небрежно легли на обнажённые плечи. Она ещё некоторое время разглядывала своё отражение и пошла в ванную.

***

      Вечером накрыли ужин. В просторной светлой столовой с хрустальной люстрой и вычурными золотыми бра на стенах пахло великолепно. Поначалу Виктория не хотела спускаться. От мысли, что она будет общаться и улыбаться Глэдис как ни в чём не бывало, становилось тошно. Делать вид, что ничего не случилось Виктория теперь не могла. Она прекрасно знала, что сегодняшний день стал решающим. И заставил многое переосмыслить.       Поэтому, открыв двери столовой, Виктория дала себе слово, что отныне Глэдис не имеет никакого права вмешиваться в её жизнь. За столом уже сидели родители и, к её удивлению, Беатрис.       — Тебе уже лучше? — Виктория села напротив сестры, которая увлечённо и аккуратно намазывала на ломтик хлеба шоколадную пасту.       — А? — Беатрис не сразу заметила сестру. — Да, мне уже хорошо. Горло болеть перестало, и доктор разрешил мне есть со всеми. Правда, мама?       Виктория повернула голову в сторону Глэдис, которая сидела недалеко от неё. Статная, изящная, с прямой осанкой. Она держалась спокойно; Виктории даже почудилось, что отстраненно.       — Конечно, родная, — Глэдис мягко улыбнулась, смотря на младшую дочь с нежностью.       Довольная словами матери Беатрис вернулась к своей тарелке. Глэдис наконец обратила внимание на Викторию, что смотрела на неё. На мгновение во взгляде Виктория уловила что-то тёплое, почти нежное. Глэдис же никак не поприветствовала старшую дочь, только спокойно кивнула и отвернулась к своей тарелке.       Виктория не понимала, почему эта женщина ведёт себя так, будто это её сильно обидели словами. Ни слова, ни реакции, только кивок, совсем ненужный. Хотя бы обыкновенное «доброго вечера» или «приятного аппетита», но нет. Было.. странно. Странно сидеть за этим столом, странно делать вид, что всё хорошо, странно не разговаривать с Глэдис.       Продолжать играть, что они всё ещё семья.       «Семья? Уже нет никакой семьи. Как я могу делать вид, что всё как раньше? Тем более, когда меня насильно хотят выдать замуж и когда я узнала правду»       В нос ударил приятный аромат еды. Служанка поставила перед Викторией её порцию, положила приборы, наполнила стакан свежевыжатым апельсиновым соком. Виктория тихо поблагодарила и взялась за столовые приборы. Аппетитный жирный кусок говядины, горячий варëный картофель, ломтики хлеба и тушëнные кабачки. Виктория сглотнула, когда поняла, какая голодна, словно несколько дней не ела.       — Виктория, милая, ты уже знаешь новость? — спросил Элиот, сидевший по левую сторону от жены.       Виктория чуть не подавилась горячим куском картофеля. Ну вот зачем сейчас надо об этом говорить? Она сдержанно улыбнулась отцу.       — Да, папа, — она взяла салфетку и скомкала её. — Матушка сообщила, что я выхожу замуж, — не хотелось начинать скандал, только не за столом и не при Беатрис. Но не огрызнуться просто не могла. — Вот только почему-то сначала с меня снимают мерки для свадебного платья, а только потом узнаю, что скоро свадьба.       Виктория сжала салфетку в руке. Ещё немного и начнёт закипать.       — Кхм. И правда. Нужно было сначала сообщить тебе.       — Почему не сообщили?       — Хотели обрадовать, — за Элиота ответила Глэдис и впервые за вечер задержала взгляд на дочери.       Она была спокойна. Говорила уверенно. Будто знала, что делает всё правильно. Виктория смотрела на.. ту, которую ещё недавно называла матерью, и в ней вдруг вспыхнуло раздражение. Да как она смеет?       — Сомнительный повод для радости, мама.       — Ты выходишь замуж? — оживилась Беатрис и теперь смотрела то на родителей, то на старшую сестру.       Виктории пришлось смягчиться:       — Да, Беатрис. Мама с папой решили, что будет лучше, если я выйду замуж. Скоро свадьба.       — Мы делаем это для того, чтобы у тебя было будущее, — Глэдис бросила на старшую дочь строгий взгляд, мол, чтоб лишнего не болтала. — Он богат. А стабильность — всегда хорошо.       — Конечно, маменька, — притворно-слащаво улыбнулась Виктория. Глэдис передëрнуло от её «маменька». Виктория обратилась к Беатрис: — По словам матушки у моего будущего мужа есть конюшня. Будешь на лошадях кататься, правда здорово?       Беатрис засияла радостной улыбкой.       — Кушай, Беатрис. И иди в комнату. После ванны будешь пить лекарства, — Глэдис деликатно пересекла дальнейшие вопросы.       Беатрис больше не спрашивала. А Виктория чувствовала, как между ней и Глэдис повисла напряжённая атмосфера. Такая тягучая и неприятная. И Виктории нравилось, что она могла злить Глэдис.       — А могу я узнать его имя? — через некоторое время спросила Виктория, разрезая ножом нежное мясо. — Кто он, из какой семьи?       — Сын барона и баронессы Кëне. Уильям, — Глэдис не давала даже слово вставить Элиоту. — Закончил старшую школу при церкви Святой Розы, а потом — Высшую академию точных наук. Уильям очень образован, воспитан, имеет прекрасное происхождение и сможет обеспечить тебе прекрасное будущее.       Виктория натянуто улыбнулась уголками губ, когда Глэдис положила свою ладонь поверх её руки. Хотя во взгляде читалось столько презрения и обиды, но Глэдис предпочла не обращать на это внимание. Была свято уверена, что дочь спасибо ещё ей скажет. Обязательно скажет.       — Славно. Надеюсь, скоро смогу познакомиться с ним, чтобы узнать его мнение насчёт нашей женитьбы.       Действовать на нервы Глэдис доставляло одно удовольствие. Особенно сейчас. Так ненавязчиво, скрывая это за вежливостью и простым интересом.       Ни один мускул на лице Глэдис не дрогнул, даже в глазах не единого намёка на растерянность. Всё такой же холодный, предупреждающий не устраивать спектакль, взгляд. Только пальцы всё-таки разжала.       — Завтра придёт другая швея.       Виктория не возражала. Раз Глэдис сказала — так и будет.       Остаток ужина прошёл в молчаливом напряжении. Виктория прекрасно понимала, что её поведение не по душе Глэдис. Ну и пусть.

***

      Глэдис так и не зашла к ней. Не сказать, что Виктория очень ждала её, но почему-то думала, что «мать» обязательно захочет отчитать её за сегодняшнюю выходку за столом.       Виктория расчесывала длинные волосы у зеркала медленно. Старалась даже дышать тихо. Кидала мимолетные взгляды на дверь. Она должна была убедиться.       Наконец суета прекратилась. Шаги стали отдаляться, а потом затихли. Виктория ещё несколько минут стояла, прислушивалась. Пыталась различить каждый шорох. Всё тихо.       Она подошла к плотному широкому шкафу, набитому платьями. Наполнение шкафа юной аристократки значительно отличалось; платья в несколько слоёв могли точно сделать её более заметной и породить ненужные вопросы. Нужно что-то другое.       Что-то менее кричащее.       Что-то более скромное.       Губы дрогнули в счастливой улыбке. Среди этого изобилия роскоши было то, что точно подходило. Из самого дальнего угла Виктория вытащила простое платье с синей длинной юбкой и серым корсетом. Ткань — лёгкая, шершавая, местами жёсткая. Идеально.       Виктория не помнила откуда оно у неё, да и это было неважно. Нужная одежда нашлась — дальше дело за малым.       Платье было брошено на кровать, а Виктория снова стала рыскать в шкафу.       «Хорошо бы найти какой-нибудь шап , — подумала она, нахмурив брови. — Тогда, если не успею спрятаться, и меня будут искать, то лицо моё будет закрыто капюшоном»       Увы, такового не нашлось. Виктория просто махнула рукой и поспешила переодеваться. Шнуровка ослабла — платье заструилось вниз по фигуре и упало, оставив Викторию в короткой сорочке выше колен. Её она сама обрезала, потому что в длинной неудобно Синее платье пришлось в пору; полуобнаженное тело быстро скрылось под шершавой тканью.       Своеобразный канат из простыней, одеял и пару платьев тоже был готов. Виктория обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на свою комнату. Попрощаться. Все-таки здесь она провела детство. Лёгкая грусть проскользнула в глазах; а потом Виктория наткнулась взглядом на дверь. Сразу представилось, как Инна придёт утром звать её на завтрак. Но вместо госпожи найдёт пустую комнату. А с Беатрис Виктория так и не попрощалась. Знала, что сестра наверняка всё поймёт, не будет расспрашивать, но огорчать всё равно не хотелось. Хотя Беатрис сильно расстроится, как только узнает утром о побеге сестры. Виктория поджала губы, резко развернулась к окну. Было жаль младшую.       Но медлить больше не могла. Иначе схватятся быстрей, чем она успеет убежать.