Глава 3 "Лефтерия"

Мы ищем сладость, чтобы скрыть вкус пепла на губах, но сахар лишь помогает яду быстрее проникнуть в кровь.

– Доброе утро, Денница. – голос Меринды прорезал кокон тягучих раздумий, когда Кандалия, наконец, опустилась на стул в их залитой солнцем кухне.       Аромат свежеиспечённых блинчиков витал уже на всем первом этаже, так что, выйдя из ванной, девушка тут же ощутила безумную потребность в еде. Аппетит, подогретый вчерашним скудным ужином из рыбы, заявил о себе во весь голос. Организм требовал углеводов, словно пытаясь компенсировать серость утра этой сладкой лавиной. – Доброе, мам, — Кандалия притянула к себе блюдце и потянулась за первым панкейком — Пахнет так, что можно забыть, какой сегодня день недели! Кажется, я готова съесть всю стопку целиком...       Меринда была воплощением "идеальной ведьмы": высокая, с пышной гривой черных волос, которую она сейчас небрежно собрала в хвост. Её кожа, бледная, как топленое молоко, казалась лишенной изъянов. Демонолог, также немного осведомлена в камнях и разборе сновидений, но на этом не держалась ее работа. На ней был шелковый лиловый халат, а на груди, подобно черному зрачку, покоился обсидиан на серебряной цепочке, её вечный талисман.        Пышные, такой аккуратной прожарки, политые сиропом панкейки манили взгляд. Девушка, не теряя ни минуты, принялась за еду. — В этот раз они и правда удались, — женщина чуть заметно улыбнулась, касаясь холодной рукой щеки дочери. — Ты наносила мазь с базиликом?       В шкафчике в ванной, возле со всеми другими средствами для ухода, по большей части натуральными и самодельными, была баночка с уже привычно пахнущим шалфеем и базиликом. Мазь, чье время использования приходило в четверг. У Кандалии все было четко по плану, распределено по дням.       Меринда владела единственным в Салеме магазинчиком лекарственных препаратов. Такой бизнес завела ещё будучи двадцатилетней, ещё не встретившей Бюрнетта, чье семейство на тот момент ещё не заселилось в город. История их знакомств и влюбленности одна из самых интересных для Кандалии. Оба родителя часто по праздникам рассказывали ей, маленькой, ее. Карл, родившийся в православной семье, ни разу не показал всего негатива к потомственной ведьме, к которой проникся самой чистой и настоящей любовью, без примесей ворожбы и каких-либо заклинаний. Их первые встречи, вся эта химия, происходящая с ними – обо всем этом мама не раз ведала с теплом Лии ещё подростку, на кухне за чашечкой чая. "Я не знала, что будет. Он мне не нравился внешне, знаешь, светлый, русый - я таких не любила, из южной Америки, в школе слишком душный, но мы то и дело пересекались. Как нужно было. Все тогда стало валиться у меня из рук. Я ничего не могла делать. Мама уловила мои изменения и провела гадание. Он был мой. На всю жизнь. Так было угодно звёздам и луне." – Ты всегда отлично готовишь, ма... Да, по расписанию. Кожа от нее просто супер.       И стакан воды натощак, тоже по расписанию. Привычка утренняя, это же полезно для пищеварения, активизирует обмен веществ. Кандалия относилась ко всему этому серьезно. Весь этот тщательный уход за собой был даже не к чему – кожа и тело у нее по наследству были идеальны. Наверное, природная особенность ведьм.       В голове ещё звучали отголоски голоса Джона Купера. Почему-то сегодня его песня не проходила мимо,будя сонный мозг не плавной колыбелью и любимым ритмом, а словами, что ввинчивались в сознание. Не выходило всмотреться в детали утра, проснуться - тоже. Звуковая дорожка казалась слишком рельефной, басы — слишком тяжелыми для ясного октябрьского утра. Текст о воспоминаниях, которые становятся холоднее, резонировал с чем-то внутри так сильно, что Кандалии никак не удавалось окончательно проснуться.

I went to bed I was thinking about you

Ain't the same since I'm living without you

All the memories are getting colder

      Эти слова о снах, которые так реальны, но лишь в её голове, странно резонировали с тем холодным предчувствием, что поселилось в ней с начала октября.       Старые, полузабытые лица. Чье-то присутствие, чей-то голос из прошлого, который не заглушить даже самой громкой музыкой.

All the things that I wanna do over

Went to bed I was thinking about you

I wanna talk and laugh like we used to

When I see you in my dreams at night

It's so real but it's in my mind

      Меринда присоединилась к дочери с дымящейся чашкой чая с мятой. Она выбрала самый маленький блинчик, почти не тронутый сиропом.       Черный кот протяжно мяукнул, отходя от уже пустой миски к ногам хозяйки. Он был слишком умным для обычного животного, с ее мамой ещё и хитрым: знал, что к такой добросердечной, как она, можно поластиться, чтобы получить ещё порцию вкусняшек. – Мм, обалденные. А где папа? – прожевав спросила девушка, заметив непривычное утреннее отсутствие его на кухне. – На улице, разговаривает с кем-то.       Ровно пятнадцать минут восьмого. Из всей семьи только отец шел по большой части по своему расписанию. Внутренние часы сами показывали, что и когда делать, встать пораньше на десять минут и приготовить себе быстрый перекус или ещё отоспаться и отведать наспех заботливо приготовленный женой завтрак. Сегодня осуществился первый вариант и раньше времени Карл вышел к своей машине. Он зачем-то спешил, но зачем - непонятно. У него всегда оставалось время в запасе, отвозил Кандалию в школу вовремя, он ее не поторапливал - она сама всегда собиралась быстро. – Как выспалась? – Отлично.       Меринда ещё не прикоснулась к горячей чашке и с любовью наблюдала за дочерью, пухлые губы исказились в обворожительно-доброй улыбке. В их доме всегда царил тот редкий, хрупкий уют, в котором не было места скандалам или глухим обидам. Их маленькая вселенная состояла всего из троих. Родители Меринды скончались, когда Деннице было четыре года, а Карла родители обосновались в уединении в своем домике на окраине. Впрочем, это уединение было вынужденным. По правде говоря, им всегда не нравились правдивые слухи о избранной его сына. В Салеме к ведьмам привыкли: для коренных жителей они были такой же частью городского пейзажа, как вековые туманы, – кто-то верил в их силу, кто-то упрямо игнорировал. Бюрнетты относились к магии с глухим, пуританским неодобрением и неким пренебрежением. "Глупый карнавал этот их род Хо́торн, даже смешно!" – однажды сказал отец Карла, и тогда, и двадцать лет назад Карл жестко расставил точки над «i». Он высказал семье всё, что думал, и навсегда отрезал себя от родни, не желающей принять его чувства и понять, что городская ведьма стала для него целым миром. – Скоро твой день рождения, — Меринда медленно помешивала чай, и звон ложечки о фарфор казался в тишине кухни слишком отчетливым. — Восемнадцать лет. Порог, за которым дар обретает полную силу. Ощущаешь… предвкушение?       Кандалия неопределенно повела плечом и потянулась к бутылке с малиновым сиропом. – Как всегда, никаких аномалий и голосов в голове! У меня всё под контролем. – с некой иронией сказала она.       Послевкусие от сладкого кофе и пряных блинчиков было приятным - все в это утро было прекрасно. Интуиция Кандалии ничего не улавливала во взгляде матери – темно зелёном, глубоком, как штормовое море, в котором никогда не знаешь, что скрыто под поверхностью. – Вчера Ваэль ушел поздно. – женщина отставила чашку и подперла подбородок ладонью, не сводя с дочери пристального взгляда – Почему ты его не оставила?       Девушка нахмурилась. Любой другой подросток на её месте уже начал бы строить баррикады и защищать личное пространство, но в их семье прямота была нормой. И всё же вопрос застал её врасплох. – Ты бы хорошо отнеслась к этому? – еле слышно выдала она с долгой паузой. – А почему нет? – Меринда заговорщически наклонилась вперед, и обсидиан на её шее качнулся, блеснув черным глянцем. – Мы уважаем границы твоей комнаты, Денница. Ты вольна наполнять свою нирвану кем захочешь. Но мне, как женщине, всё-таки любопытно... Как, повеселились?       Брюнетка сделала паузу, и в её глазах зажглись озорные, почти девчоночьи искорки. Кандалия, которую обычно невозможно было смутить, почувствовала, как к скулам приливает жар. Она на мгновение прикрыла часть лица ладонью, пряча невольную улыбку. – Мам! – в её голосе смешались протест и смех. – Что? – лицо широкая белозубая улыбка. – Нормально всё, — Кандалия опустила глаза к чашке кофе, стараясь вернуть лицу привычное бесстрастие, хотя пальцы всё еще нервно поглаживали край скатерти. — Мы просто… очень хорошо провели время. Тебе не о чем беспокоиться.       Меринда выпрямилась, и уголки губ медленно поползли вниз, когда глаза оставались непринуждёнными. Пальцы ощущали холод столешницы, поползли змейками ближе к дочери, чтобы накрыть чужое запястье. – Говоришь так, будто есть, что скрывать. Как во этих фильмах с двойной жизнью, м?       Женщина напоследок добавила шутку, чтобы снять напряжение, которое заползало у Бюрнетт младшей по позвоночнику. Нет, она была уверена в своей дочери, но то, что она сейчас увиливает от разговоров почему-то зацепилось тревожным звоночком в голове. – О, мама-Мия, мы не в фильме! – Кандалия тихо захихикала. – Ты чего? – М, окей-окей. Если что-то беспокоит, говори. – Мам, мне почти восемнадцать... – нудно промычала девушка. – Да, это большая цифра. Цифра, обычно несущая... – руки с тонкими кукольными запястьями вскинулись, изображая большие масштабы. – большие перемены или что-то подобное. Ты сказала, что мне не о чем беспокоится и, скорее всего, это ты просто уже слишком предусмотрительная, моя большая умная Денница...       В этом шепоте слышалась гордость, смешанная с едва уловимой грустью по уходящему детству дочери.       Меринда тепло улыбнулась, подавшись вперед. Её пальцы и ласково заправили выбившийся локон Кандалии за ухо. Этот жест, такой земной и материнский, на мгновение заставил девушку почувствовать себя маленькой и защищенной.       Девушка мило улыбнулась в ответ, ощущая прилив искренней благодарности. Ей действительно повезло. В Салеме, где за каждой второй дверью скрывались либо скелеты в шкафах, либо фанатичное безумие, её мама была настоящим якорем: славной, понимающей и пугающе мудрой.       Но внутри, где-то под ребрами, кольнуло ледяной иглой.       Кандалия старательно отвела взгляд, фокусируясь на узоре кофейной пенки. Она физически ощутила, как между ней и матерью выстраивается невидимая стена. Пока Меринда догадывалась о подростковых переменах, Кандалия методично заталкивала в самый дальний угол сознания мысли о том, как именно она использует свою силу в стенах колледжа.       Мама видела в ней преемницу, правильную ведьму, что пойдет по не стопам целительницы и последовательницы Храма Бафомета. Она не знала – и не должна была знать — о тех экспериментах с волей окружающих, о том, как Кандалия упивается своей властью над чужим разумом, заставляя скучных сверстников плясать под её дудку. "Если бы ты знала, на что на самом деле способна твоя Денница, — подумала она, сохраняя на лице маску безмятежности, — твоя улыбка вряд ли была бы такой светлой...".       Она старательно отгоняла эти мысли, заменяя их теплом материнской руки. Сейчас, на этой солнечной кухне, с ярким запахом панкейков, ей хотелось верить, что она всё еще та самая хорошая девочка. Маленькая Лия папы. Любознательная Денница... – Он хороший парень... – продолжила Меринда после актерского вздоха огорчения и разочарования от отсутствия подробностей. – Мне нравится. Меланхоличный. Будь я в твоём возрасте...       Блондинка закатила глаза. Она не была раздражена, это жест был таким же сценическим, который Кандалия, как по приколу, использовала перед нудными рассказами. – Ой-ой, ты всё и так знаешь. Я бы не прошла мимо такого красавчика. — Только при папе этого не говори, — Кандалия ,наконец, искренне рассмеялась, глядя, как отец на улице эмоционально что-то доказывает невидимому собеседнику. — А то ещё заревнует... — О, Карл знает, что он вне конкуренции, — Меринда обернулась к окну, за которым Карл расхаживал на переднем дворике, с такой нежной и одновременно хищной улыбкой, что у Кандалии не осталось сомнений: в этой семье любовь была такой сильной и... Вечной.        Кандалия подумала, что мама даже разыгрывает сцену, а теперь удостоверилась, не услышал ли отец их разговора через приоткрытое окно, но это было обычное неконтролируемое движение. Карл как всегда в работе. Только благодаря стараниям ее самой, он отвлекался, вспоминал о семье и прочих шалостях и удовольствиях. Он не был из тех, кто без присутствия жены забывал поесть, он был очень даже самостоятельным, очень ответственным, просто в последнее время погружен в работу и не отдыхает, что и вызывает у нее беспокойство. Как у любой трепетно любящей жены. Она слишком хорошо его чувствовала, желала сделать его жизнь менее напряжённой.       Дела в Салеме идут не со всем хорошо. ДТП, домашнее насилие, поджоги. Но убийств Меринда не припоминала. Хотя Карл точно бы не стал погружать ее в жестокие подробности.       Карл бы не ревновал. Меринда и представить не может такого. – Я в этом уверена. У нас с тобой одинаковые вкусы. – Ещё бы им не быть одинаковыми. – Меринда обернулась к дочери со светлой улыбкой и сделала глоток чая. – мы с тобой как две капли воды, не считая волос. Твой папаня не мимо прошел. – Да.. он замечательный.

***

      Возле туалетного столика в своей комнате, обставленном свечами, косметикой и шкатулками, Кандалия завершала ежедневный ритуал преображения. Сейчас в комнату проникал утренний свет солнца – шторы, завязанные внизу лентой, покорно предоставляли ему полный доступ. Лучи лениво сверкали на гранях кристалликов, запутавшихся в декоративной паутине на стене, превращая комнату в подобие алтаря.       Бронзером она привычно оттенила лицо, прорисовывая скулы, и нанесла каплю хайлайтера на переносицу. Черная кисть подчеркнула разрез глаз, сделав взгляд глубже и опаснее. Сегодня настроение было слишком хорошим, чтобы ограничиваться обычным и быстрым смоки-айс...             Но на мгновение её взгляд расфокусировался, и утреннее солнце в комнате сменилось тем, пыльным и душным светом аудитории в три часа дня несколько дней назад.       В памяти непроизвольно всплыло лицо профессора Холланда. Она также видела перед собой затылки однокурсников, но её внимание было приковано к столу у окна. Он должен был отметить её отсутствие на прошлом занятии, должен был зачитать выговор, но был не из тех, кто предупреждает учащихся о плохой оценке.       Кандалия помнила, как подошла к нему, когда в кабинете стало совсем тихо с уходом всех студентов. Она не собиралась оправдываться и просто встала рядом, чувствуя, как солнечный столб падает на край его стола, заставляя пылинки танцевать вокруг стопки чистых бланков. Позволила себе секундную заминку и пристальный, почти невинный взгляд прямо в его зрачки. Его голубые глаза, обычно ясные, за толстыми линзами очков казались мутными озерами. Помнит, как медленно наклонилась над столом, не знающая, чем ведомая, недостаточно непозволительно близко. Её рука, украшенная тонкими кольцами, легла на край его журнала, едва касаясь его пальцев. Холланд замер. — Я ведь могу сдать его позже, не так ли? — её голос прозвучал тише обычного, с той мягкой, обволакивающей хрипотцой.       Она видела эту растерянность, что профессор вечно прятал под сухими скучными лекциями, лишенными харизмы Валласа, чопорными галстуками; как его кадык дернулся, как он попытался найти в правилах колледжа параграф о пересдачах, но в его голове сейчас не было ничего, кроме этого внезапного нарушения границ. Девушка не собиралась колдовать, по правде говоря, она даже и не практиковалась в этом никогда. Она просто ждала, когда его воля даст трещину, мягко надавливая на неё своим молчанием и этой полуулыбкой, предназначенной только ему одному. Конечно же, ему одному. — Конечно, мисс Бюрнетт... — пробормотал он, так и не решившись встретиться с ней взглядом. — Я отмечу, что вы... присутствовали. Просто передайте мне работу в понедельник.       Кандалия слегка прикусила губу, любуясь тем, как блестит помада в отражении. Недавний триумф всё еще приятно щекотал самолюбие кончиком пера. Она не чувствовала вины, лишь легкое, почти научное удовлетворение от того, как легко ломаются чужие принципы под... правильным углом. Ей нравилось это отсутствие тормозов. Нравилось знать, что правила – это лишь декорации для тех, кто боится собственной тени. Она же свою Тень знала в лицо и умела с ней договариваться.       Нужно выбрать одежду чуть теплее: сквозь открытую форточку проникает прохладный ветер. Надевает сверху утепленную джинсовку поверх черной простой рубашки и дополняет джоггерами с цепочкой. Однако, образ не кажется ей законченным, и к обнаженным ключицам просится серебряная цепочка с шипами.       Закрутив плойкой последнюю прядь, она потянулась к красному флакону духов. Короткий пшик и ее окутало привычное дурманящее облако черешни и фрезии. Этот аромат был последним штрихом.       Поправляет ленты на шторах и в последний раз кидает взгляд на искусственную паутину на стене. Наверное, это было лучшей ручной декорацией, которую она когда-либо делала. Кристаллы в ней сверкали, как разноцветные капли росы на настоящей паутине, той, что плетёт охотник, застывший в невидимом углу в ожидании.       Кандалия напоследок едва заметно улыбнулась своему отражению. Пастухи твердят овцам о послушании, рисуя мир в черно-белых тонах, но они забывают, как завораживает блеск ловушки в утренних лучах. Настоящая свобода всегда имеет горький привкус риска, и девушке этот вкус нравился гораздо больше, чем пресная безопасность стада.       Она была готова. Готова выйти из этой уютной, тёплой клетки в мир, где одни притворяются пастухами, что обязательно знают свою работу, а другие покорными овцами, но таковой она не была. Она бы разглядывала паутину с интересом и, к тому же, видела в ней чарующий декор. Смертоносная сеть? Возможно. Но ведь охотник опасен только для того, кто в ужасе замирает перед ним, забыв, что тоже может щёлкнуть зубами в ответ. Любой может не быть беспомощной, жалкой, дрожащей овцой, которую ведут на заклание, при этом полной надежд, что кто-то вмешается. Никто не вмешается: если не отрастишь клыки сама – тебя сожрут. И не важно, кто ты: ведьма, отличница, дочь полицейского... Разве что не дочь самого пастуха: мэра, судьи городского совета, предпринимателя... Если будешь верно ждать пастуха-спасителя, он приведёт тебя к пропасти и улыбнётся при этом, называя "своей любимой овечкой".

– Но я не хочу никого кусать, — говорил тонкий девичий голос, звучащий как их глубин пещерных недр, и его эхо - жалкое беянье, беянье малютки с такими мягкими кудрями, терялось – Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы боялись достаточно для того, чтобы не трогать...

      В паре миль отсюда, в районе Нью-Зигвуд, что был на склоне, утро выползало из серого тумана неохотно. Влажность оседала на листьях цветов в ухоженных палисадниках квартала, на стеклах немногочисленных машин, припаркованных вдоль тротуара, обворачивала шпили старой церкви липким холодным полотном. Здесь всё казалось нарисованным акварелью по сырому: краски расплывались, а границы между праведным и грешным стирались в октябрьской сырости.       Одна четвертая населения были набожными протестантами. Большая их часть жила на севере города,в частных домах с ухоженными скудными палисадниками и и маленькими низенькими заборами, которые периодически раз в несколько лет окрашивали в новый цвет, который каждый раз кажется свежее прежнего.       И сегодня по главной улице разливалось благоговейное спокойствие, которое приносил с собой Сэмюэл.       Сэм шёл неторопливо, одетый в синюю куртку и джинсы, и в его походке была та самая тяжелая уверенность, на плече висела потёртая сумка с инструментами, а в руках он нёс плетёную корзину с печеньем Эмилии Холланд, вступал в конфликт с запахом прелой листвы и промозглой сырости пришедшего октября. — О, Сэм, — выкрикнула миссис Хейвард, появляясь за раскинувшейся дверью, когда человек поравнялся с ее почтовым ящиком — Какая честь видеть вас этим утром! — Честь моя, миссис Хейвард, — Сэмюэл мягко улыбнулся, кивнув. Глаза его при этом сощурились в уголках: так улыбаются только тем, кого действительно любят – Может, ваши малыши захотят печенья? Мисс Эмилия сегодня превзошла себя. По пробовал одно на выходе, едва удержался, чтобы не съесть полкорзины!       Мэдисон тихо и скромно засмеялась и так ничего и не сказала, из-за ее спины выскочили двое мальчишек. Дошкольного возраста, два брата близнеца, тут же побежали к пастырю, накрывая его пожеланиями доброго утра в унисон. Сэм наклонился к ним, и в этом жесте было столько отцовской заботы, что случайный прохожий мог бы прослезиться, как это сделала наблюдающая из окна соседнего дома старая женщина Хельга.       Она не выходила на улицу уже три года – ноги отказали, и она стала пленницей собственной гостиной. Но каждое утро она отодвигала кружевную занавеску и ждала. Ждала, когда мимо пройдёт Сэм. Ей не нужно было его печенье и не нужно было, чтобы он чинил её разбитое сердце. Ей нужно было просто видеть, что добро ещё ходит по этой земле. — Ешьте на здоровье, парни. – Сэмюэл наклонился к мальчишкам, и на секунду его лицо оказалось на одном уровне с их веснушчатыми мордашками. – И помните, делиться всегда приятнее, чем держать всё себе.       Он говорил это негромко, почти доверительно, и мальчишки замерли, приоткрыв рты, потому что взрослый разговаривал с ними, как с равными. А Сэмюэл между тем продолжал: – Жадность разъедает душу быстрее, чем коррозия - железо... Вы когда-нибудь видели ржавый гвоздь, который сгнил изнутри, но снаружи выглядел как новый? Вот так и жадность. Никто не видит, пока не становится слишком поздно. Никто не видит, пока не становится слишком поздно. Гниль – она всегда изнутри приходит, парни. Сначала незаметно, а потом хвать, и рассыпалось всё. Что скажешь, Томми?       Самый вихрастый и конопатый из мальчишек только кивнул, сжимая в кулаке печенье с любимой корицей. Он не совсем понял, о чём говорит пастырь, но голос у Сэмюэла был такой... правильный. Как у диктора по радио, которое иногда играло у них по субботам, ранним утром, когда отец вставал на кухню заварить кофе. Когда дядя Сэм говорит, хочется всегда слушать, даже если не понимаешь ни слова. "«Гниль – она всегда изнутри»", – повторила Мэдисон про себя, и слова эти легли на что-то давно болевшее, незаживающее.       На вид ей было чуть за тридцать. Под глазами залегла синева, а уголки губ привыкли опускаться вниз, даже когда она улыбалась. Мэдисон оставила свою работу, а ведь сколько себя помнила, мечтала о славе скульптора. Диплом художественной академии доставался ей тяжело: ночами, после изнурительных смен в кофейне, когда руки ломило от усталости, а глаза слипались. Она хотела, чтобы её работы стояли в галереях Бостона, чтобы люди останавливались перед ними и забывали дышать.       Но жизнь принудила посвятить себя дому, очагу и детям; быть покорной и примерной женой, которую будет обожать свекровь. Хотя это уже второстепенное. Фредрик Хейвард, её муж, за два года полностью изменил её жизнь. Он появился стремительно, подобно урагану, приносящему букеты шикарных роз, и не оставил выбора после брака. Выбора сделать аборт — ведь внезапная, случайная беременность никак не входила в планы Мэдисон, едва ощутившей вкус жизни и мечтавшей наслаждаться любимым делом, а не коротать бессонные ночи над колыбелью... Он не оставил выбора, когда твердо высказал свой взгляд: твое дело готовить и встречать мужа после работы, где стол будет накрыт, а дом сиять. Не дано другого, Мэдди.       Сэмюэл уже шагал дальше, и женщина смотрела ему вслед, чувствуя, как в горле застревает ком. Она хотела бы сказать ему спасибо, и не за печенье, а за то, что он есть, за то, что он проходит по их улице каждое утро и кажется единственным, кто здесь не врёт. Но она не сказала. Только сжала руками передник и постояла так, пока он не свернул за угол.       Там, нерез несколько минут пастора перехватил мистер Далтон. Механик выглядел помятым, не выспался, это было видно по красным белкам глаз и по тому, как он моргал слишком часто, будто свет резал ему зрение. Его руки были в масле, въевшемся, таком, которое не отмыть даже скипидаром, если захотеть.       Машина не заводилась. Уже третий день. А без машины ни на работу, ни за продуктами, ни к матери, которая живёт на другом конце города и звонит каждое утро, чтобы проверить, жив ли он ещё. — Сэм, слушай… – мужчина понизил голос, хотя вокруг и так никого не было, кроме воробьёв на проводах. — У меня беда с машиной. Не заводится, зараза, хоть убей. Стартер крутит, аккумулятор новый — это я уже проверил. Карбюратор промыл вчера, искра есть… — Он замолчал, тяжело вздохнув – Ты ведь у нас рукастый, а? Не зря же тебя прозвали ээ, Сэмом-мастером... на все руки. — Конечно, посмотрим, — кивнул пастырь, аккуратно ставя корзину на чистый участок бордюра. Он выбрал место тщательно, подальше от лужи, подальше от голубей, которые уже кружили неподалёку, учуяв печенье. — Труд — это тоже молитва, мистер Далтон. И, возможно, Господь услышит меня лучше, если я буду держать гаечный ключ...       Движения его были неторопливыми, почти ритуальными. Сначала левый рукав — два оборота, ровно до локтя, потом правый столько же. Он обнажил крепкие, жилистые предплечья, на которых вздувались вены, когда он сжимал пальцы в кулак, просто так, для разминки. А затем склонился над компотом и принялся разбираться в проводах, искать зацепку. Далтон не знал, насколько Сэм знаком с техникой, учился ли в автошколе, была ли у него своя машина. У него не оставалось выбора, когда этим утром он увидел его силуэт. Этот мужчина был последней надеждой и тем человеком, перед котором не стыдно попросить помощи, опустим окончательно руки.       Далтон замер рядом, не зная, куда деть руки. Смотреть на чужие пальцы, копающиеся в его моторе, было почему-то неловко, как подсматривать за чужой молитвой. Он перевёл взгляд на улицу, на серое октябрьское небо, на дом напротив. Сэмюэл работал молча. Только иногда издавал короткие, отрывистые звуки: не то хмыкал, не то вздыхал. Техник же, всё-таки, краем глаза следил за его руками. Длинные пальцы, чуть смуглые, с чистыми, аккуратными ногтями, двигались в недрах мотора с какой-то пугающей уверенностью, будто он не в первый раз залезал в эту конкретную машину, хотя Далтон точно знал, что это не так. Форд девяносто седьмого года, дырявый, как решето, с проводкой, которую даже он, Далтон, уже перестал понимать. — А вот и проблема, — негромко сказал пастор, выпрямляя спину.       В руках он держал маленький, почти неразличимый комочек. Далтон наклонился, прищурился, и это оказался крошечный камешек, застрявший в зазоре дроссельной заслонки. Серый, гладкий, похожий на горошину. Где, а точнее, как он там взялся было загадкой. — Сор. Маленький, а всю систему парализовал. Воздух не проходит, топливо не смешивается и колёса не крутятся. Бывает. Попробуйте теперь.       Мужчина сел за руль, пока Сэм выбросил камень и вытер руки о маленькую ветошь, что все это время лежала у него в кармане. Повернул ключ. Двигатель чихнул раз, другой и вдруг ожил. Сначала кашлянул сизым дымом, проглотил лишний воздух, а затем перешёл на ровный, уверенный рокот. Тот самый звук, который Далтон не слышал уже три дня. Он звучал, как обещание: всё будет хорошо, мы поедем дальше. — Господи, — выдохнул Далтон, выбираясь из машины. — Сэм… Как ты?.. Откуда ты знаешь?.. — Пустяки, — Сэмюэл скромно развёл руками, натягивая рукава обратно. — Всего лишь техника. Она не заводилась, потому что внутри был мусор. — Он улыбнулся, смотря в сторону, и качнул головой каким-то своим мыслям, как-то виновато, будто это он доставил Далтону неудобство, а не наоборот. — Так и в душе, мистер Далтон. Стоит допустить одну маленькую, грязную мысль, и всё движение встаёт. Человек чихает, кашляет… а ехать не может.       Далтон сжал губы. Он хотел что-то ответить, но слова застряли в горле, не от благодарности, от того странного, липкого чувства, которое возникало всякий раз, когда Сэмюэл говорил о душе. Будто он смотрел не на тебя, а сквозь тебя, на то, что ты прячешь под рёбрами, на то, о чём боишься думать даже ночью. — Мотор как душа, — продолжал он, повернувшись к вышедшему на крыльцо деду с дома напротив. — Если знать, где болит, починить можно почти всё. Остальное уже в руках Божьих.       Светлые карие глаза, словно отражения янтаря, смотрели в его спину, эту синюю куртку, потёртую сумку, и корзину с печеньем, которую Сэмюэл уже поднял с бордюра. И думал о том, что этот человек починил его машину за пять минут, а он, некогда лучший техник на заправке на шоссе в города, провозился с ней три дня и ничего не понял. Не потому, что Сэмюэл умнее, а потому, что он другой. Непонятный... – Наша жизнь в ваших руках, Самуэль. Не знаю, что бы без вас делал.       Сэмюэл ничего не ответил. Только кивнул, коротко, рассеянно, будто уже думал о чём-то своём. Далтон опустил глаза и заметил, как пальцы пастыря на мгновение сжались в кулак, просто так, для разминки, а когда разжались, на безымянном пальце блеснуло что-то маленькое, металлическое. Кольцо? Обручальное? Далтон ранее никогда не замечал у Сэмюэла кольца, так ему показалось на тот момент...       Но думать об этом было некогда. Далтон помахал рукой соседям, сел в машину и уехал. А Сэмюэл остался на некоторое время, глядя вслед удаляющемуся синему форду. Его улыбка сухих тонких губ – что-то совсем не выжущееся в сочетании с сильной челюстью и выразительным подбородком с ямочкой – была мягкой, почти печальной. Но в глубине зрачков, на самом дне, пряталось что-то неуловимое, может быть, спокойствие, может быть, усталость.       Ещё пара домов и Нью-Зигвуд кончался, но постепенно. Асфальт переходил в гравийную крошку, она – в укатанную глину, а та в тропинку, протоптанную десятками ног, которые сворачивали сюда каждое воскресное утро. Там и начиналось заросшее поле. Серая, выжженная октябрьскими ветрами трава лежала пластами, как шкура старого животного. Кое-где торчали коряги, не деревья, а именно коряги, искореженные временем, они всегда напоминали Сэму застывших в молитве калек. Ветер тянул с севера, холодный, сырой, пахнущий гнилью и пресной водой Нуан-Киага. Где-то далеко, за полем, угадывалась река, не видимая глазу, но осязаемая по этой сырости, и как туман клубился над землёй. Вскоре дорога привела его к церкви с покосившимся забором, поросшим диким виноградом и плющом. В этом заборе была своя прелесть – спустя для кого-то долгую мучительную дорогу под солнцем, ждала святая земля.       Церковь стояла на возвышении, в добром полукилометре от последнего жилого дома. Белёные стены в утреннем свете казались костяными. Кое-где штукатурка облупилась, обнажая тёмный кирпич. Крыльцо было сложено из валунов, когда-то скреплённых цементом, а теперь державшихся, казалось, только по привычке. Сэмюэл поднялся по трём скрипучим ступеням и остановился у входа, перекрестился широким, привычным жестом, предназначенным скорее для любопытных глаз прохожих, чем для пустого неба. Толкнул тяжёлую дубовую дверь и та подалась с протяжным, жалобным стоном.       Внутри его встретила темнота, что нагло дыхнула ему в лицо сыростью. А ещё в застоявшемся воздухе отчетливо пахло старым деревом, ладаном и тем специфическим, приторно-сладковатым шлейфом, который всегда появляется в долго не проветриваемых помещениях. Сэмюэл прошёл к алтарю, не зажигая света, и остановился перед распятием. — Ну, вот и я...       Его голос упал в пустоту, многократно отразился от высоких, голых стен и растворился где-то под сводами. Никто не ответил. Только где-то в углу, в темноте, скреблась мышь, или, может быть, это ветер царапал веткой по стене. Этот старый приход доживал своё вместе с верной сотней прихожан, которым с каждым годом путь в полкилометра давался всё тяжелее. Сэмюэл не винил их; напротив, ему было удобнее самому навещать их в тесных гостиных, принося причастие и собирая исповеди, как подать.       Сэмюэл прошёл в боковое крыло, где за тяжелой портьерой скрывался пресвитерий. Сын уже ушел на занятия, и дом встретил его тишиной. Сэм достал из шкафчика бутыль с настойкой на черной полыни и корне горечавки – горькое варево, которое он ценил за способность прояснять мысли. Он плеснул немного в стакан и сел у окна. Сегодня был четверг. Работы в приходе не было, всех своих немощных стариков он уже обошел в начале недели. Сэм перевёл взгляд на кофейник, стоявший на столике. Эта громоздкая вещица больше принадлежала сыну, а сам пастор всегда считал её нелепой и слишком вычурно-нелепой для их скромного быта.       Сэмюэл поднял голову, глядя на тяжелые дубовые перекрытия потолка. Там, в вечной тени под самой крышей, дышала его истинная работа. Тайная канцелярия Самуэлей – архив, где газетные вырезки за триста лет соседствовали с его личными хрониками. Тысячи газетных вырезок, судебных протоколов и биографий тех, кого город называл соседями, а Сэм – объектами наблюдения.       Он сделал глоток из большого широкого стакана, наслаждаясь, как мягкая бархатистая горечь обжигает язык, и взял со стола старый томик Августина, дожидавшийся его.