Часть 2

Вечером, когда Саша пришел с прогулки, его позвали к отцу. Нахмурившись — беседы перед ужином никогда не сулили ничего приятного — тот побрел наверх. — Барин! — окликнул его на лестнице Степан, дядька, смотревший за одеждой и порядком в комнатах сыновей. — Тебе чего? — дернул головой Сашка, свешиваясь с перил. — Вам бы умыться да переодеться с улицы, — покачал головой Степан. — Негоже к батюшке-то в таком виде. А так, гляди, и грозы над вами не будет! Замечание было справедливым. Сашка велел подать воды и первым делом забежал к себе. И впрямь — в волосах даже репей запутался. Тщательно вымывшись, причесавшись и сменив платье на чистое, он дождался одобрительного кивка от Степана и отправился к отцу. Постучавшись и распахнув дверь в кабинет, Сашка утратил последние капли хорошего настроения. Рядом с отцом за большим дубовым столом сидел, конечно, Николай. Тот обернулся на вошедшего, коротко улыбнулся и вернулся к записям, которые делал грифельным карандашом на хорошей бумаге. — А-а-а, Александр, долго тебя ждал, — отец встал из-за стола, подошёл к Сашке и положил руку ему на плечо. Он покосился на влажные, но аккуратно лежащие волосы и хмыкнул. — Звали, отец? — слова прозвучали резко. Он надеялся хоть где-то сегодня не видеть кузена, а он, гляньте, снова тут как тут. — Экий ты недовольный, — пошутил отец, проходя на свое место за столом. Обратился к Николаю: — Nicolas, ступай переодеться к ужину. Довольно на сегодня занятий. Кузен поблагодарил за урок, собрал листки со своими записями по алгебре и вышел из комнаты, не взглянув на Сашку. — Эх, Александр, вот хоть бы на братов пример смотрел. Серьезный, уроками по целым дням занимается. Ты, небось, опять с дворовыми бегал? — Отец побарабанил пальцами по столешнице, кивнул сыну, чтобы садился на освободившийся стул с резной спинкой. Сашка увидел, что тот вроде ни на что не сердится, слегка воспрял от этого и уселся рядом с родителем. — Батюшка, на все уроки ходил, честно ведь! Хоть кого спросите… — Знаю, знаю, что ходил, — вздохнул отец. — А много ли от того проку? Вот месье Дюшарм снова говорил, будто нет в тебе старания, всякую минуту отвлекаешься и оттого делаешь ошибки, не сдержан, у тебя toujours la tête dans les nuages. Сашка вскинулся. — Mais papa, месье Дюшарм только мне одному делает замечания! Что бы я ни сделал, ему всегда плохо. Cousin Nicolas est toujours… идеальный, а ко мне одному цепляются! — Ты за собой гляди больше, а не за Николаем! — Так ведь он… — Саша хотел сказать про вечные подначивания, насмешки и косые взгляды, но это даже в голове звучало по-детски и жалобно. А уж ябедничать он точно не собирался. — Что он? — не дождавшись ответа, отец приобнял Сашку за плечи. — Ты ведь знаешь, что у Николя никого нет, кроме его матери и нашей семьи. Мы многим обязаны графу Румянцеву, и меньшее, что я мог сделать для его сына — постараться дать ему заботу и воспитание в моем доме. Саша хмурился и не находил, что ответить, как и всегда, когда разговор заходил о прошлом кузена. Конечно, потерять отца в десять лет было большим горем, должно быть. Но почему он-то теперь вынужден страдать от вечного присутствия кузена в их усадьбе? — Александр, посуди сам. Графиня, слабая, мягкая нравом женщина, — не то, что нужно юноше, которому предстоит служить и защищать честь своего рода. Помнишь, поначалу они собирались оставаться в Москве? Но кто научит Николя стрелять, орудовать саблей, держаться в седле, быть мужчиной, в конце концов? Саша прекрасно это знал. Знал он и то, что отец действительно старается проводить с Николаем побольше времени. Например, даёт уроки геометрии и алгебры кузену. Самому Сашке не хватало ещё знаний, и он проходил основы с учителем, месье Лафоретом. Не сказать, что он стремился присоединиться к отцовским урокам: цифры и задачи навевали скуку. Он чувствовал свою вину за то, что должен бы сопереживать кузену, но всякий раз аж закипал от злости при виде него. Не сумев выразить словами все эти смешанные чувства, Сашка мотнул головой. — Вот что, хватит воевать с ветряными мельницами, сынок. Готовься вот лучше к детскому балу, месье Дюшарм m’a dit qu’il y aurait des nouveaux quadrilles français et des gâteaux au chocolat, comme dans un vrai bal. Сашка улыбнулся, когда на словах про пирожные у него заурчало в животе. Отец тоже услышал это, и они оба рассмеялась. — Allons-y ужинать, сынок. — Отец встал из-за стола и направился к дверям. Уже у порога остановил Сашку, положив руку ему на плечо. Покачал головой: — А в учебе будь серьезнее, Александр, без шуток тебя предупреждаю. Услышу ещё раз, что ты ворон считаешь на уроках — высеку розгами. Саша, честно глядя в глаза, заверил, что приложит все усилия. По пути в столовую, слушая скрип половиц под ногами, он размышлял про удивительную несправедливость: почему все красивые и изысканные слова придумали французы, а на русском говорят только о грубом и стыдном? Как bal или des gâteaux — так это на языке поэзии. А вот “розги” и “высечь” — непременно по-русски, и при этих словах сердце начинало стучать аж где-то в горле, а в животе все обрывалось. За ужином, как обычно, обсуждали революцию. За столом у Лисовских, как правило, собиралась вся их небольшая семья — родители, бабушка Елизавета и старшие дети: сам Сашка, Катенька и вечный гость семьи Николай. Учителей, немца Крауса и Лафорета тоже приглашали к общим трапезам. Стоило только кому-нибудь из присутствующих упомянуть новости или прочитать письмо из Петербурга, как разговор снова возвращался к извечной теме. Papa страшно сердился и всякий раз заводил долгие тирады про то, до какого бесстыдства и безбожия могут опуститься люди, если дать им так много свободы и денег. Он назидательно смотрел на детей и объяснял, что и их ждет та же участь — будет дворня головы рубить, если давать им слишком много спуску. Матушка неодобрительно качала головой: под настроение она была большой любительницей защищать интересы “голодающего народа” и, хотя и осуждала жестокость, в душе поддерживала якобинцев и жадно слушала все новости, долетающие до глубины Владимирской губернии. Сейчас, однако, она предпочла перевести тему и только устало махнула рукой на мужа. — Позвольте нам провести мирный семейный ужин. К тому же, совсем скоро приедут Мусины, и тогда вы еще несколько дней будете говорить о политике с мужчинами, — отец хмыкнул, но ничего не сказал. — Николя, а что ваша матушка? Я посылала приглашение сестре на нашу маленькую assemblée, но ей нездоровилось, и она надеялась провести весь сентябрь в имении. — Да, Надежда Павловна, мне mama писала и подтвердила, что, к ее большому огорчению, она не достаточно окрепла для долгой дороги, — Николай отложил вилку и нож. — Она обещала отписать вам, как только поправится. — C’est dommage, — покачала головой матушка, — зато ваш дядя заверил, что непременно приедет и с нетерпением ждет охоты и других наших скромных сельских развлечений. Сашка знал, что она лукавит — денег на развлечения родители не жалели. Приезда гостей он ждал с нетерпением: это означало, что уроков почти не будет, каждый день будет какой-нибудь особенно вкусный обед, а взрослые будут так заняты, что можно будет заниматься чем вздумается.