Часть 3

Дни до приезда гостей, однако, тянулись и тянулись. Как по календарю, с первыми днями сентября зарядил холодный дождь, который предвещал долгую беспросветную осень. Выйти на улицу удавалось разве что коротко, да и то — не дальше сада. И вот наконец посреди мокрой недели выпал единственный ясный день. Под насмешливое тепло солнца учить грамматику греческого было совершенно невыносимо. Сашка иззевался — конечно, его уже научили зевать культурно, не раскрывая рта, поэтому был шанс хоть как-то скрыться от взора месье Лафорета. К тому же, учитель пока и вовсе отвернулся к младшей сестре Машке. Та что-то лопотала на корявом немецком. Интересно, как Николя выдерживает заниматься со своим учителем один на один целыми днями? Единственным небольшим спасением для Сашки было то, что Лафорет учил и его, и сестру. А так как les disciplines académiques были разными, месье то и дело оставлял его в покое и объяснял задание Маше. Задумавшись, Сашка совсем осунулся и с отчаянием посмотрел на свой любимый еще зеленоватый клен, который призывно качал ветвями и переливался на последнем осеннем солнышке. — Саша, вы выглядите очень уставшим. Вы нездоровы? — встревоженно спросил месье Лафорет на французском. — Простите, месье, я… — начал было оправдываться Сашка, но тут до него дошел наконец смысл вопроса. Конечно! Как он сам не догадался! Спасение само шло ему в руки. — Я и правда чувствую большое недомогание. В голове лихорадочно закружились мысли. Какая болезнь будет достаточно веской, чтобы его отпустили с урока, но недостаточно серьезной, чтобы учитель доложил матери? И чтобы его не заперли в постели на три дня и не заставляли пить ужасные микстуры. — Боюсь, месье, что у меня болит голова, и болит так сильно, что мне тяжело смотреть на дневной свет. А от каждого звука словно стекло бьется в череп, — Сашка состроил печальную гримасу и говорил медленно, словно и вправду боролся за каждое слово. Описание мигрени от слышал от Катеньки — говорят, и у отца они бывали, и тогда он по целым дням не выходил из своей комнаты. — Возможно, вам стоит отправиться к вашей матери и попросить лекарство? — О, нет, благодарю, месье, я бы предпочел остаться здесь и дочитать Геродота. Все равно нет более спокойного занятия для больного, чем чтение, — Саша постарался звучать как можно более искренним. На последней фразе он вдруг запнулся, по его лицу пробежала гримаса боли, и он быстро коснулся виска. — Правда же, месье, я в полном порядке. Лафорет подошел к нему и потрогал лоб. — Жара нет… Ни к чему терпеть, ежели вам плохо. Ступайте в свою комнату и отдохните до обеда! Возможно, сон вам поможет, — покачал головой учитель. Саша не поверил своим ушам. Вот так просто? Он приложил все усилия, чтобы сохранить выражение лица приговоренного к смертной казни, пока собирал книги, убирал чернильницу в конторку и медленно шел к дверям. Затем так же медленно и печально прошел по анфиладе, миновал лестницу на первый этаж, открыл дверь в спальню. И только тогда с тихим, но победоносным воплем прыгнул на кровать лицом в подушку, смяв кружевное покрывало. Несмотря на то, что от урока удалось избавиться, сидеть в комнате в такой приятный день совершенно не хотелось. Дядька Степан, зашедший, чтобы поставить почищенные сапоги, удивился, увидев барина в постели, но Сашка объяснил, что нездоров и велел не тревожить его до обеда. Выходило, что нужно было всего лишь оставаться незамеченным и успеть вернуться в покои после полудня. Довольный как нельзя лучше сложившейся жизнью, Сашка убедился, что шаги Степана удалились и спешно скользнул за дверь. Перегнулся через балюстраду: посмотреть, нет ли кого на первом этаже. Слышались какие-то голоса из флигеля и размеренный разговор матери с экономкой из гостиной, но в холле, кажется, было пусто. Кажется, это был тот самый удачный миг. Метнувшись, Сашка спешно оказался у подножия лестницы, схватился за перила, перемахивая через три ступеньки, спрыгнул на ковер в холле, приземлившись на четвереньки — и вздрогнул, когда его окликнул голос сверху. — Herr Alexander, sind Sie nicht im Unterricht? — на него смотрел герр Краус, учитель Николая. Сердце пропустило удар. Дыхание перехватило, но Саша быстро вспомнил, что у него есть вполне законные основания отдыхать. — Да, господин Краус, меня отпустили с урока, так как мне нездоровилось, — ответил он по-немецки, стараясь выглядеть невозмутимо, хотя для этого ему и пришлось подняться на ноги из странной позы. — И вы не остались у себя в комнате? — спросил немец. — Я хотел выпить воды, а мой графин оказался пуст, — все же Сашке потребовалась небольшая пауза, чтобы выдать правдоподобное объяснение. Его взгляд встретился с холодными светлыми глазами герра Крауса, и Сашке показалось, что тот ни на секунду ему не поверил. — Очень хорошо. Пожалуйста, поднимитесь сюда, я принесу вам стакан воды. По-прежнему делая вид, что ничего не произошло, Сашка неторопливо поднялся на второй этаж. Краус держал в руках свернутые географические карты — видно, он только что вышел из своей комнатки в начале коридора, поэтому и появился так внезапно. — Пойдемте, — немец развернулся и пошел, в библиотеку, где обычно они сидели с Николаем. Саша послушно отправился следом за худой высокой фигурой, затянутой в старомодный серый кафтан. По крайней мере, бродить по дому все ещё было лучше, чем читать умерших древних греков. Когда они с Краусом вошли, кузен поднял голову от книги, встал, как подобает, и вопросительно вскинул брови. — Герр Александр проведет время с нами, — коротко объяснил учитель. Положил свёртки, подошёл к маленькому столику у входа, налил воды в стакан. — Вы совсем не кажетесь больным, поэтому вам не навредит присоединиться к нашему уроку, — указал он рукой на свободное кресло у окна. Пока Саша хлебал воду, он скосил глаза на Николая. А они неплохо устроились тут, сидя в уютных креслах в красиво обставленной библиотеке — не чета жёстким стульям и унылым голым стенам в классной комнате, где занимались хозяйские дети. — Итак, продолжим. Мы обсуждали решение нашего государя императора о лишении дворянства жалованной грамоты. Николай уверенно кивнул и ответил с некоторым вызовом: — И тем самым государь скомпрометировал свою лояльность наиболее благородным членам общества. — Вы критикуете реформу его императорского величества? — без упрека, но очень отчётливо переспросил герр Краус. — Я не смею критиковать, — обстоятельно начал Николя. — Однако привилегии, дарованные в жалованной грамоте великой императрицей, лишь подчеркивали те права, которые всякий человек дворянского сословия имел естественным путем по праву рождения. Губернские собрания позволяли осуществлять власть, которая попросту необходима люду, у которого нет подходящего образования. Кроме того, — Николай чуть запнулся, — возвращать телесные наказания для дворян выглядит попыткой унизить человеческое достоинство и низводит представителей древних родов до уровня черни. Краус, казалось, не умел улыбаться, но тут его губы слегка дрогнули. — В указе оговорены наказания лишь за тягчайшие преступления. Неужто вы считаете, что убийства или разбой более достойны дворянина, нежели плеть? — Отнюдь, — Николай говорил с жаром. — Но сама возможность ставит человека в уязвимое положение. Дворянская честь должна служить достаточным залогом добрых намерений. А если же истинный дворянин совершит преступление, то сам повинится в нем и испытает муки совести, не нуждаясь в унизительных наказаниях. Сашка удивлённо таращился. Диалог шел на немецком, и некоторые слова он понимал не до конца, однако общую суть уловил легко. Интересно, через пару лет они с Лафоретом тоже будут обсуждать новости из газет? Краус возразил: — Ребяческие суждения. По-вашему выходит, что среди дворянского сословия нет преступников, что, однако, совершенно неверно. Что же касается мер уравнивания прав… Речь прервалась, когда с лёгким скрипом открылась дверь библиотеки и в комнату вошёл отец Сашки. — Продолжайте урок, прошу вас, — легко поклонился отец. — Я всего лишь возьму себе книгу, — и осёкся. — Саша? Что ты здесь делаешь? Сердце Сашки ёкнуло где-то у горла. Он встал, секунду робко молчал, но все же начал, как задумал: — Я… У меня разболелась голова на уроке, и месье Лафорет отпустил меня. Потом герр Краус привел сюда и… — Сергей Николаевич, — резко прервал оправдания учитель, — этот мальчик резво прыгал по лестнице, когда я нашел его. Сказался больным, но с тех пор выглядел очень живо. Полагаю, солгал. Отец хмурился и переводил взгляд с учителя на Сашку. — Александр, как это понимать? — Я… у меня болела голова, — пробормотал Сашка неловко. Николя рядом поспешно отвернулся и уставился куда-то на стол. Отчего-то его щеки пошли красными пятнами, которые были хорошо заметны на фоне светло-русых волос. — Посмотри-ка мне в глаза, — строго сказал отец по-русски, — ты не врешь ли? Истинный дворянин сам повинится и испытает муки совести, — внезапно мелькнула в голове мысль. Сашка аж вздрогнул. Он опустил голову. — Александр!.. Да что за чепуха тут происходит? — отец явно потерял терпение. — Скажи толком все по порядку, и немедленно! Видит Бог, отец не сделал проще, прикрикнув грозным голосом. Саша не смог выдавить из себя ни слова и опустил глаза в пол, понимая, что теперь ему уже не оправдаться. Секунды тянулись мучительно долго. Наконец отец сердито проговорил: — Я возмущен твоей ложью, Александр. Тому несколько дней, как мы разговаривали про ученье, и ты пообещал быть усерднее. И что я вижу теперь? Ты решил и вовсе прогулять уроки, ещё и так нагло солгать в лицо своим учителям? Саша по-прежнему молчал, не смея поднять голову. Стыд жег щеки, к горлу подкатывал комок слез. — Я велю немедленно подать розги. Я предупреждал. Ступай в мой кабинет. Следовало бы высечь прямо здесь, перед всеми, чтобы неповадно было, да не хочу мешать. Словно в тумане Сашка добрался до кабинета, услышал приказ — «Заголяйся!», лег на знакомую короткую кушетку, обитую голубым шелком. Стараясь не смотреть на пучок длинных влажных прутьев, спрятал лицо в локти и попытался расслабиться, хотя последнее у него всегда выходило плохо. — Аааа! — Саша вскрикнул, когда розги первый раз хлестнули его по заду. Первые удары всегда были самыми невыносимыми, пока кожа ещё не привыкла, что ее словно обливают кипятком. — Ууй, — он дернулся, пытаясь увернуться, чтобы обжигающие кончики прутьев не впивались в ягодицы. На какой-то злости и силе воли он сумел удержаться и не пытался прикрыться или уползти, как ребенок. Несколько ударов он выдержал молча, только тяжело дыша и цепляясь руками за края кушетки. — За что я секу тебя, сынок? — голос отца уже звучал спокойно, хоть это и не мешало ему нещадно опускать жгучие розги на нижнюю часть ягодиц Сашки. — За-аааа! то, что я сбежал с урока, — всхлипнул Саша, несмотря на боль, сгорая от чувства стыда. — Верно, — щедро хлестнул отец по верху бедер, от чего Сашка дернулся так, что едва не скатился с лавки. — Лежи, терпи! А еще за что, подумай? Сашка в очередной раз громко охнул, но наконец выдавил, уткнувшись лицом в мягкую обивку: — За то, что солгал. Простите, papa, прошу!.. — Будь мужчиной! Провинился — отвечай. Розги раз за разом впивались в зад. Сашка едва мог терпеть, отчаянно сжимая зубы и мотая головой от боли. Ему казалось, что прошла целая вечность, прежде чем прозвучало: — Будет с тебя. Поднимайся. Сашка изо всех сил пытался не зарыдать в полный голос. Он встал и осторожно ощупал пострадавшие места. Зад пекло и саднило. Аккуратно Сашка натянул штаны, стыдясь поднять глаза на отца. — Будь всегда честен, — назидательно сказал отец. — А если уж решил врать, так держись до конца, не пугайся и не мямли. — Ну, иди сюда, — тише, по-доброму прозвучал голос отца. Он притянул к себе Сашку и заключил в объятия. Уткнувшись носом в жилет, Саша почувствовал, что больше не может сдерживать рвущиеся изнутри всхлипы. — Я очень люблю тебя и твоих сестер, помни об этом. Дороже вас у меня никого нет. У меня сердце кровью обливается каждый раз, как мне приходится тебя наказывать. Сашка выпрямился и вытер глаза. За всплеск чувств было стыдно, не маленький уже. — Надеюсь, ты сможешь простить меня. По крайней мере, когда снова сможешь сидеть, — чуть улыбнулся отец и погладил Сашку по спине. Выйдя из кабинета, он столкнулся с Николаем. Тот остановился. Несколько секунд внимательно смотрел — видимо, отметив красные, ещё на мокром месте глаза. Сашка поднял подбородок чуть выше, с вызовом: хочешь поиздеваться, да? Николай набрал воздуха, словно хотел что-то сказать, но в последний момент прикусил губу, отвел взгляд и лишь нерешительно кивнул в знак вежливости. В столовой они избегали смотреть друг на друга.