Часть 9

Перед долгим возвращением домой остановились на привал. Холопы в сермягах уже расстелили ковры и грели воду над кострами. Хоть время не так давно перевалило за полдень, стылый ветер и серое небо напоминали, что сумерки не за горами. Катенька почти всю охоту не мешалась под ногами. Она спокойно скакала в общей цепи, на гонки с мальчиками не соглашалась, и вела себя необычайно чинно и достойно. Удивительно, но и после леса и быстрого галопа её изумрудная амазонка оставалась чистой, без следа упавшего листочка, и аккуратно лежала складками на крупе лошади. Только платок под шапкой сбился набок — справа теперь выбивались локоны и, верно, мешали, потому что она постоянно поправляла их. Когда подъезжали к стоянке, служивые бросились помогать женщинам спуститься. Маменька ловко спрыгнула, опершись о руку дворового Фёдора, он же снял дебелую госпожу Мусину, приложив, кажется, много усилий. Переведя дух, он направился к Катеньке, но Николай опередил слугу. Сунул Фёдору повод своего мерина, а сам вмиг очутился возле кузины. Катя засмущалась, раскраснелась ещё больше, но охотно воспользовалась предложенной помощью. Nicolas задержал её в объятиях, кажется, чуть дольше, чем следовало, но Катенька легко рассмеялась и о чем-то пошутила. Они направились к костру под руку. — …А в чем же разница между лососем и лососиной? — Иван Агапов заканчивал шутку, и все сидевшие у огня притихли. Студент выдержал эффектную паузу, оглядел публику. — Такая же, как между дураком и дурачиной! — отозвался доктор Шорохов. — Что же вы, портите мне весь рассказ! — притворно обиделся Агапов, присоединяясь к общему смеху. Доктор отпил чаю, покашлял, извинился и ответил: — Ээ, голубчик мой, этот курьёз я слыхал ещё лет так двадцать тому… Молодёжь, что с вас взять! Сашка обжёг язык кипящим чаем, но всё же чувствовал себя таким счастливым, каким давно не был.

***

Возвращались неспешно, уже уставшими. Собаки стали выть так, что доезжие ускакали с ними далеко вперёд, чтобы не докучать господам, а остальная делегация растянулась и неспешно шагала через лесок. Плечом к плечу ехали Николай с Катенькой и непрерывно переговаривались. Если случалось проезжать под низко нависающими еловыми лапами, он непременно останавливал коня и поднимал ветви, чтобы девушке было удобнее проехать, не наклоняя своей маленькой головки. Сашка ехал за ними, держась примерно в одном корпусе. Тело начинало ломить от усталости, он ёрзал в жёстком седле. Вдобавок, вспотевший от утренних скачек под меховой шапкой, он теперь чувствовал неприятный холодок от разгулявшегося ветра. Когда ехали по бескрайнему, ничем не прикрытому полю, руки мёрзли даже в перчатках. — Когда мы погнались за лисицей, вас долго не было видно, — промурлыкала Катенька, наклоняя голову к Николаю. — Вы разве не с нами поехали? Он пожал плечами: — Наперегонки с Сашей гонялись. Уж больно хорошо по полю рвались лошади! — Ой, Nicolas, c’est drôle ! — рассмеялась серебряными колокольчиками Катенька. — Куда же вам с нашим маленьким Сашей соревноваться? Он же petit enfant ! Вмиг Сашка забыл про холод. Кровь вскипела в жилах и последние слова сестры застучали в голове. Petit enfant! Да как она может так говорить! Сама хуже маленьких детей, только и говорит что про наряды и про христианские благодетели. Всех ей жалко, понимаете ли. И всего-то на три года старше! Но ещё хуже он почувствовал себя, когда кузен в ответ усмехнулся: — Я Цицерона придержал, чтобы пацан сильно не расстраивался. Понимаю же, что и сноровка у него ещё не та, и лошадки у вашего батюшки, pardonnez-moi, не те, чтобы с Цицероном соперничать, — он огладил мерина по блестящей шее. Сашка от возмущения хватал воздух ртом. Да он же видел, как кузен запыхался и за гриву придерживался! И хлыстом работал только в путь, подгоняя коня. Катька, конечно, даже не задумалась над верностью слов Без Пяти Минут Гусара: — Вы очень добры! Мне иногда жаль, что он такой одинокий. Вокруг почти совсем нет ему товарищей, разве что деревенские мальчишки. — Да, я поэтому последнее время и стал с ним другом. Ходит хвостом, говорит не переставая. Я и поддаюсь иногда… Это стало последней каплей для Сашки. Дав шенкеля кобыле, он поравнялся с Николаем. Тот широко распахнул глаза, а сестра ахнула — ясно было, что про его существование они забыли и не ожидали, что их разговор услышат. Заставив Галактику гарцевать, Сашка сказал громко, чтобы теперь-то он точно не остался незамеченным: — Это возмутительная ложь! Мы оба знаем, что я победил честно, а теперь что, стыдно тебе проиграть младшему? Ну и мерзавец же ты, Николя! — От ярости и холодного ветра глаза у Сашки наполнялись слезами, когда он бросал слова обвинений. В горле стоял тугой комок, поэтому он едва мог выговорить слова. Перевёл взгляд на сестру: — Да и ты не лучше, мозгов, что у Машки! — Александр!.. И не став дожидаться ни возражений, ни ругани, ни ахов и вздохов, затянул повод со всей силы, подняв кобылу в свечку. С громким ржанием Галактика поднялась, стукнула копытами о землю, дала козла и пошла с места галопом. Стадные и привыкшие к деревенскому обращению, остальные лошади подхватили панику одной и шарахнулись. Несколько сорвались с места и погнались за Галкой. Дикий женский визг подсказал Сашке, что это понесла лошадь у нелепой жены Берга, еле умевшей держаться в седле. Крик только пугал животных и подстёгивал их. Но Сашка не стал оглядываться на зовущие его голоса: не переставая подгонять, он нёсся по чистому полю, оставляя родственников и их невыносимых гостей далеко позади. Он слышал стук копыт и понимал, что его могут попытаться догнать, но сейчас разговаривать он не хотел ни с кем. Ни с деликатным почтительным Фёдором, ни с разумным отцом, ни с… Сашка въехал в перелесок и ослабил повод. Уставшая от долгой езды, Галактика уже не стремилась бежать, но он всё же держал широкую рысь, пробираясь по знакомым тропинкам. Чтобы ненароком не столкнуться с преследователями, он не свернул направо у развилки, как обычно, а проехал вперёд. Немного дольше, зато вдоль реки можно будет пройти, не заблудиться, даже если окончательно стемнеет. Ещё никогда в жизни он не ездил в полном одиночестве. Всегда за ним следовал конюх, или дядька Степан, или Лафорет, или, на худой конец, Николай. О предательстве Сашка не хотел и вспоминать, отгонял от себя мысли о подслушанном разговоре, как мог. Выкинуть из головы, пусть катятся к чёрту! Через четверть часа дышать стало легче, горло больше не сжимал противный комок. В каком-то равнодушии Сашка ехал, не думая почти ни о чём. Вот дуб, ещё не все жёлуди белки растащили. Можно бы остановиться и набрать полные карманы. Плевать. Река! Вечерний воздух такой прозрачный, что завтра точно станет ещё холоднее. Сашка поёжился. Зябли уши. Шапка! Хватился за голову — лисьей шапки, жарковатой для начала октября, но что поделать, не было. Стал озираться, вернулся почти на версту назад. Не увидел… Ну да ладно, ещё не морозы, до дома доберётся. “Попадёт за шапку”, — засвербило предчувствие где-то в желудке. Но почти сразу прошло: не до того было. Сашка, хмурясь, спрыгнул на землю, ослабил подпругу, чтобы Галка могла спокойно отдохнуть и поесть. Пошёл рядом, ведя её в поводу. После дня в седле ноги с трудом вспоминали, как ходить. Возвращаться домой не хотелось. Теперь не миновать расспросов, попыток помирить их с кузеном, выяснить, что у них случилось. Сашке было противно даже думать об этом, ему виделась снисходительная усмешка на лице Катеньки, которая жалела пти гарсона, и звучали слова: “Ходит хвостом”... Как он мог? Ведь последнюю неделю они будто действительно общались как друзья. Николай охотно обсуждал романы и нисколько не смеялся над страстью к путешествиям и приключениям. Он ставил под сомнения некоторые невероятно удачные для героя стечения обстоятельств, но никогда не называл такое чтение ребячьим. Они неоднократно выходили вместе на прогулку и говорили про будущую службу, и про покойную матушку императрицу, и про прусскую армию, и про Робинзона, и про шалаши из берёзовых вешек. А сегодня, ведь он сам предложил погоняться! Не мог же он всё это время лгать и притворяться. К чему? Потешить дитя? Сашка нарочно в мыслях возвращался к унизительному слову. Petit enfant. Наш маленький. Поддался, чтобы не расстраивался. Говорит не переставая. Почему-то ему хотелось подпитывать в себе этот гнев, не давать чувствам утихать. Может, Катька и была права. Нет у него товарищей, вот он и вцепился, как клещ, от одиночества в кузена. А тому плевать на бестолкового младшего, ведь Nicolas — золотой мальчик, всеобщий любимец, да к тому же граф и наследник больших имений. Какую насмешку теперь Сашка видел в давешнем обещании подарить боевого коня! В приступе злобы он пнул трухлявый пень. Рассыпавшиеся крошки разлетались в стороны с приятным звуком. Сашка вошёл во вкус, привязал Галактику к ближайшему суку и углубился в лес, отыскивая и с наслаждением ломая сухие ветки и гнилые стволы. — Да идите вы к чёрту! — завопил Сашка в пустоту и сломал об колено толстую палку. Мало-помалу он выдохся. Брёл по лесу, изредка пиная муравейники. Обнял за шею теплую Галактику, погладил мягкий нос. Она недовольно храпела и мотала головой: конечно, надо бы её давно напоить. Да и сам Сашка чувствовал, как подводит от голода живот: от чая с баранками остались одни воспоминания. Делать было нечего — пора отправляться домой. Лошадь дёрнула ушами, а потом и Сашка услышал приближающийся стук копыт и шелест ветвей. — Барин! По тропинке мчался верхом конюх Сенька, здоровый парень лет двадцати пяти. — Слава Богу, отыскались! Барин, поедемте скорее домой, все уж вернулись с охоты. Неужели так быстро пролетело время? — Хорошо, что вы тут шумели, по реке слышно было. Я сразу и сообразил, где вы. Сашка, хмурясь, полез в седло. — Семён, да ты не гони. Устали мы, давай шагом. Галактика с рассвета работает. Слуга почесал голову под войлочной шапкой: — Нет, барин, надобно нам торопиться. Батюшка ваш сильно гневаться изволили. Ох, сильно.