Часть 7

Цубаки, с отчаянной надеждой в глазах, осматривала измученные тела. Каждому, кто был на грани, она дарила свою кровь, вглядываясь в их лица, словно ища ответ в их страданиях. Но исцеление не приходило, лишь притупляло боль, как самое сильное обезболивающее, словно даря лишь миг покоя перед неминуемым. В этот момент вихрем ворвался Хаширама, прижимая к себе испуганного ребёнка лет трёх. "Отец, ещё одна жертва! Мадара нашёл его…" За ними, словно тень, следовал Мадара, держа на руках ещё одного мальчика, чьё тело сотрясали судороги. Ями, с сердцем, сжавшимся от боли, бросилась к ним: "Немедленно положите их на землю!" Двое мужчин исполнили её мольбу, и девушка принялась осматривать детей. Влив им своей крови, она вдруг замерла, её взгляд был полон ужаса. В глазных яблоках мальчиков копошились черви. "Какого чёрта?! Что это за мерзость?!" - вырвалось у неё, и её слова, словно удар грома, заставили всех вздрогнуть. Все взгляды обратились к глазам детей, и ужас отразился в каждом лице. "Что за проклятье?! Откуда у них в глазах черви? Неужели и у ниндзя в лазарете то же самое?!" - прорычал Таджима, его голос дрожал от страха. Ему казалось, что кошмар никогда не закончится. Неужели ему придётся убить их всех, тех, кто и так уже был на грани жизни и смерти? Он уже похоронил почти весь свой клан. Будцума разделял его ужас, его сердце разрывалось от боли и бессилия. Цубаки лихорадочно искала выход. У них оставалось всего несколько суток, а она не могла допустить провала, не могла подвести ни кланы, ни систему. Цена ошибки была слишком высока. И тогда в её голове родилась отчаянная идея, требующая огромных жертв. "Слушайте меня внимательно, - сказала она, её голос дрожал, но в нём звучала твёрдость. - Нам нужно создать закрытый водоём, озеро или источник. И поместить туда тела больных. Эту воду нужно будет наполнить чакрой, очень много чакры. Кто-нибудь, подпитывайте и меня, я одна не справлюсь." Все без промедления принялись выполнять её приказ. Сенджу дотоном вырыли глубокую яму и наполнили её водой. Затем Учихи и Сенджу, сменяя друг друга, начали вливать в неё свою чакру, отдавая последние силы ради спасения своих близких. Цубаки глубоко порезала руку и щедро оросила воду своей кровью, затем принялась вычерчивать вокруг источника письмена, которые вспыхивали ярким светом и тут же гасли. Вода оставалась прозрачной, но в ней играло радужное сияние надежды. Когда всё было готово, Ями крикнула: "Несите тяжело больных! Быстро!" Когда первая партия больных была погружена в воду, Ями сложила печати и коснулась земли. Вода вспыхнула светом, и она запела. Её голос, полный скорби и силы, звучал на непонятном языке, словно заклинание, словно мольба о спасении. Больные кричали, пытались выбраться из воды, но наталкивались на невидимый барьер и падали обратно. Примерно через полчаса крики стихли, и они затихли в воде. Ями, обессиленная, подбежала к ним и принялась осматривать тела. "Таджима, - прошептала она, - проверьте, пожалуйста, есть ли ещё признаки жизни…" Мужчина подошёл к ней и активировал свой Шаринган. Его взгляд скользил по телам, и вдруг по его лицу потекли слёзы. "Они здоровы! - воскликнул он, его голос дрожал от радости и облегчения. - Благослови тебя!" Он обнял её, словно обнимая саму надежду. Члены враждующих кланов, забыв о прежних распрях, начали вытаскивать тела своих близких из воды. Учихи несли новые тела, и ритуал повторялся снова и снова: Учихи опускали тела в воду, Сенджу проверяли, и так до тех пор, пока последний больной не был исцелён. В конце этого изнурительного ритуала главы кланов сами подпитывали чакрой обессиленную девушку, которая была на грани жизни и смерти. Итама подхватил её, когда она потеряла сознание, а Хаширама запечатал источник своим Мокутоном. Мадара и Изуна, с тревогой в глазах, кружились вокруг матери и младшего брата, проверяя их состояние. В течение всей недели за исцелёнными тщательно наблюдали, так же, как и за собой, проверяя пищу и воду. Все источники заразы были уничтожены пламенем Аматерасу. Больные приходили в себя, кто-то сразу же принимался помогать, а кто-то ещё нуждался в лечении. За эту неделю в новой деревне произошла великая чистка, очищение от болезни и страха, возрождение надежды и веры в будущее. Солнце вставало над новой деревней, окрашивая горизонт в нежные оттенки надежды. Но для многих рассвет был не просто началом нового дня, а символом возрождения, шансом на жизнь, украденный коварной болезнью. Таджима и Будцума стояли на холме, вглядываясь в лица своих соклановцев. В глазах, некогда полных страха и отчаяния, теперь сияла благодарность, искренняя и глубокая. Они оба чувствовали, как тяжесть, долгие десятилетия давившая на их плечи, постепенно отступает, сменяясь хрупкой, но такой необходимой верой. Цубаки очнулась в объятиях Итамы, чувствуя тепло его тела и заботу, исходящую от каждого прикосновения. Вокруг нее суетились Хаширама и Мадара, их лица выражали неподдельную тревогу. Она улыбнулась им, слабой, но искренней улыбкой, стараясь передать, что всё хорошо. В этот момент она почувствовала единение, связь, которая превосходила вражду и разделение. Они были семьей, связанной общей целью – защитить друг друга, построить мир, где не будет места страху и боли. Ями, сидя у источника, наблюдала за игрой солнечных лучей на поверхности воды. Она чувствовала опустошение, но вместе с тем и невероятную легкость. Её жертва не была напрасной. Она подарила им шанс, возможность начать все сначала. На улицах деревни дышала атмосфера исцеляющего единства. Учихи и Сенджу, чьи сердца когда-то были отравлены ненавистью, теперь, рука об руку, возводили новую обитель, новую надежду. Больные дети, чьи жизни ранее висели на волоске, играли вместе, не страшась предательского клинка в спину. Их смех, чистый и звонкий, подобно горному ручью, разливался по округе, а невинные гримасы отражали саму суть детского безумия. К этому спонтанному празднику жизни присоединился и Хаширама, увлекая за собой Мадару и Тобираму. Старший Сенджу, словно озорной мальчишка, пытался измазать их краской, щедро разбрызгивая ее вокруг. Изуна и Итама, наблюдая за этой возней, заливались смехом, похрустывая семечками, пока шальной брызгой краски не задело и их. В мгновение ока все переросло в красочную баталию, где старшие, хохоча, осыпали малышей градом разноцветных капель, а те, в свою очередь, с визгом прятались, ища спасения. Вдруг они нашли укрытие за спиной у Цубаки, несшей покупки. "Цубаки-чан!" – радостно помахал ей Итама и бросился навстречу. Заметив ее, остальные прекратили сражение и тоже потянулись к девушке. "О, я вижу, у вас тут весело!" – с улыбкой произнесла она, и малыши, звонко подтверждая ее слова, тут же получили по сочной сливе, которую принялись жадно уплетать. "Ями-сан, позвольте мне помочь донести ваши продукты," – вызвался Мадара, вызвав бурю возмущения в глазах окружающих. Однако Тобирама, с недовольным видом, перехватил у нее ношу, буркнув: "Конечно, нужно помочь! Бестолочь!" Цубаки нежно улыбнулась этой сцене. "Господи, какой же ты милый… прямо как крольчонок!" – проговорила она, ласково касаясь его щеки. "Я уже большой! Я не милый! И я не похож на кролика! Я… я убивал уже… не нужно относиться ко мне как к ребенку…" – выпалил Тобирама, чувствуя, как стыд и неловкость сковывают его. Он украдкой взглянул на лица братьев, на которых плясали черти – они едва сдерживали смех. И даже эти Учиховские чертенята посмеивались над ним – он видел это. Собравшись с духом, он снова посмотрел на девушку, чье мимолетное внимание так сильно затронуло его сердце, и замер. В ее глазах была пустота, бездонная, леденящая. Ее взгляд был мертв. Дрожь пробежала по его телу. Она отняла руку от его лица, забрала свои покупки и, не говоря ни слова, просто ушла, оставив после себя лишь горький привкус разочарования и необъяснимой потери. Сердце Тобирамы сжалось в ледяной комок. Он смотрел вслед удаляющейся фигуре Цубаки, чувствуя, как радость, еще недавно наполнявшая его, утекает сквозь пальцы, словно песок. Слова застряли в горле, а ноги словно приросли к земле. Он хотел окликнуть ее, объяснить, что не хотел показаться грубым, что просто… просто хотел, чтобы она видела в нем мужчину, а не ребенка. Но слова не шли, а страх и непонимание парализовали его. Внутри бушевал ураган противоречивых чувств. Стыд за свою неуклюжесть, обида на то, что его не воспринимают всерьез, и – самое мучительное – боль от осознания, что он, возможно, навсегда оттолкнул ее. В ее глазах он увидел не просто безразличие, а какую-то глубокую, неизлечимую печаль, отголоски трагедии, которую он не мог понять, но которая пронзила его до глубины души. Он ощущал острую потребность догнать ее, узнать, что скрывается за этой маской равнодушия, попытаться хоть чем-то помочь. Но что он мог сделать? Он, юный и неопытный, с сердцем, израненным войной и ненавистью, что он мог предложить этой женщине, в глазах которой читалась целая вселенная боли? Тяжело вздохнув, Тобирама развернулся и побрел прочь, чувствуя себя опустошенным и потерянным. Он понимал, что эта мимолетная встреча оставит глубокий шрам в его сердце, напоминая о том, как хрупка и непредсказуема жизнь, и как легко потерять то, что тебе дорого. Солнце, казалось, потускнело, и яркие краски деревни теперь казались блеклыми и безжизненными. Тобирама бесцельно бродил по улицам, избегая взглядов, словно совершил что-то постыдное. Детский смех больше не вызывал улыбку, а лишь бередил рану в его душе. Он чувствовал себя чужим на этом празднике жизни, лишним, словно тень из прошлого, не имеющая права на счастье. Он направился к реке, надеясь найти там уединение и покой. Присев на берегу, он смотрел на течение воды, пытаясь отыскать в нем ответы на свои вопросы. Почему Цубаки так внезапно отдалилась? Что он сделал не так? И почему ее печаль так сильно тронула его? В голове всплывали обрывки воспоминаний о войне, о потерях, о ненависти, которая отравляла сердца людей. Он понимал, что Цубаки, как и он, несла в себе груз прошлого, бремя, которое давило на нее, лишая радости и надежды. Возможно, его слова, его неуклюжие попытки сблизиться, лишь напомнили ей о боли, которую она так старалась скрыть. Когда Тобирама собрался искать совета у брата, навстречу ему, словно весенний ветерок, вышла Цубаки. Сердце его встрепенулось, щеки вспыхнули румянцем, а она, лукаво улыбаясь, легонько взъерошила его волосы: "Прости, если обидела!" Ее взгляд, полный нежности и какого-то озорства, внимательно изучал его лицо. Смущенный, он дернул носом и отвернулся, пробормотав: "Я не обиделся!" Ями, залившись серебристым смехом, притянула его к себе, заключив в объятия, словно желая укачать: "Эх, жаль, у меня нет такого милого братишки, как ты!" Она шутливо потерлась носом о его макушку, но эти слова обожгли его душу. Братом… он не хотел быть ей братом. Он прекрасно знал, что младше Хаширамы, что не обладает столь выдающимся кеккей генкай, и терзался мыслью, что отец предпочтет выдать ее замуж за старшего сына. "Но я не хочу быть братом! Я хочу, чтобы ты видела во мне мужчину, будущего мужа! Я не хочу, чтобы ты выходила за Хашираму!" – выпалил он, не в силах больше держать это в себе. Ями удивленно вскинула брови, глядя на него так, словно он сморозил непростительную глупость, проявив верх невежества: "С чего ты взял, что я собираюсь за Хашираму?" "Я слышал от нии-сана, что он намерен просить твоей руки у отца!" Девушка расхохоталась, запрокинув голову: "О, крольчонок! Обломится ему! Я заключила договор с главами Сенджу и Учиха, что ни один из их отпрысков не возьмет меня ни в жены, ни в наложницы!" Тобирама с облегчением выдохнул, словно гора свалилась с плеч, и крепко обнял ее, жадно вдыхая ее неповторимый аромат. "Это аннулируется, когда глава клана сменится, – пронеслось у него в голове, – а до тех пор я вырасту и привяжу ее к себе так, что она никуда от меня не денется." В его голове уже зрел дерзкий план, как сделать так, чтобы она не просто осталась рядом, а полюбила его так же сильно, как он любит ее. Это будет долгий и тернистый путь, но он готов был пройти его ради нее. Он почувствовал, как ее руки нежно обнимают его в ответ, и на губах его расцвела робкая улыбка. "Я сделаю все, чтобы ты была моей", – подумал он, еще крепче прижимаясь к ней, словно боясь, что она исчезнет. Ями отстранилась, с любопытством заглядывая ему в глаза. "Что с тобой, Тобирама? Ты сегодня какой-то странный," - проговорила она, касаясь его щеки прохладной ладонью. "Неужели ревнуешь к брату?" В ее голосе звучала ласковая насмешка, от которой у него защемило сердце. "Я не ревную," - буркнул он, отводя взгляд. "Просто… беспокоюсь о тебе." Он понимал, что звучит глупо, но не мог подобрать других слов. Ему хотелось кричать о своей любви, но он боялся ее оттолкнуть. Боялся разрушить ту хрупкую связь, что между ними была. Она вздохнула и присела на ближайший камень, приглашая его сесть рядом. "Тобирама, ты хороший друг. Я ценю твою заботу, но не стоит так волноваться. Я сама в состоянии о себе позаботиться," - сказала она, глядя на него с мягкой улыбкой. "И запомни, ни Хаширама, ни кто-либо другой не сможет заставить меня сделать то, чего я не хочу." Его сердце наполнилось надеждой. "Ты действительно так думаешь?" - прошептал он, боясь поверить в ее слова. Она кивнула, и он невольно улыбнулся. Впереди его ждал долгий и сложный путь, но теперь он знал, что у него есть шанс. Шанс завоевать ее сердце и доказать, что он достоин ее любви. И он не намерен был его упустить.