Глава 22. Ложь на поверхности

      Съемки «Сердца империи» неумолимо подходили к завершению.       На площадке все чаще звучали разговоры о последних днях. Гримеры, ассистенты, операторы и костюмеры произносили эти слова со странной смесью облегчения, усталости и сентиментальной тревоги, которая неизбежно проявляется, когда долгий, выматывающий проект начинает превращаться в воспоминание.       Люди постепенно смотрели друг на друга иначе. Как будто заранее прощались.       Но для Флоренс и Диего настоящие сложности только начинались.       Пока шли съемки, существовала спасительная иллюзия, за которую можно было спрятаться. Близость, взгляды, напряжение между ними – все это легко объяснялось сценарием, сложными эпизодами и необходимостью оставаться своими персонажами до последнего дубля.       Камеры давали чувствам странную форму легальности. На площадке любовь могла притворяться частью роли. Но фильм заканчивался, а вместе с ним исчезала и последняя удобная декорация.       Очень скоро им предстояло остаться без исторических костюмов, без оправданий и сценария. Не быть звездами масштабного проекта или удачно продаваемой экранной химией, а просто двумя людьми, которым придется решить, что делать друг с другом дальше.       Именно это пугало Флоренс сильнее любых роликов, статей или студийных манипуляций.       За последние недели Диего стал для нее чем-то гораздо большим, чем увлечением, вспыхнувшим на съемочной площадке. Почти незаметно он превратился в человека, рядом с которым не приходилось становиться удобнее, проще или понятнее, чем она есть на самом деле.       И, судя по всему, его мучили те же вопросы.       Флоренс замечала, как его взгляд задерживается на ней чуть дольше, чем позволяла соблюдаемая ими осторожность. Как наедине он становится спокойнее, мягче и беззащитнее, а на публике – наоборот, напряженнее и собраннее. Юмор по-прежнему оставался его главным щитом, но теперь она хорошо понимала, что скрывается за ним вовсе не легкость, а вполне реальный страх потерять контроль над ситуацией. И, возможно, ее вместе с ним.       Потому что проблема давно перестала сводиться к физическому притяжению или случайному роману между коллегами. Настоящая опасность заключалась в другом: Флоренс каким-то непостижимым образом разрушала выстроенные годами внутренние барьеры, не будучи похожа ни на одну женщину, которых ему приходилось знать раньше.       Она вполне могла появиться на съемочной площадке ранним утром в пижамных штанах с нелепыми кроликами, без макияжа, с патчами под глазами и абсолютным равнодушием к тому, насколько при этом соответствует представлениям о кинозвезде. Могла в разгар напряженного съемочного дня внезапно начать петь какую-нибудь абсурдную песню про чайник или отвратительный студийный кофе, лишь бы разрядить обстановку во время очередной бесконечной настройки света.       Иногда Диего ловил себя на том, что слушает ее чуть хрипловатый британский акцент с совершенно неподобающим вниманием. Закатывает глаза на очередную нелепую импровизацию и одновременно понимает, что готов слушать ее бесконечно, если это означает провести рядом еще несколько минут.       Флоренс не старалась нравиться. Не играла. Не выстраивала образ и не превращала искренность в часть собственной публичной легенды. Она просто была собой – смеялась, болтала чепуху, дышала полной грудью и жила так, словно никому ничего не должна доказывать. В ней удивительным образом сочетались дикость и домашний уют, свобода без вызова и смелость без показной демонстрации. А еще – смех, в котором не существовало ни грамма фальши.       Подобные ей женщины появляются не для того, чтобы изменить всю твою жизнь. Они просто незаметно заставляют впервые за долгое время спросить себя, какой ты хочешь эту жизнь видеть. Флоренс стала для Диего именно таким человеком: его мысли все чаще возвращались не к следующему контракту, дальнейшей карьере или даже собственной репутации, а к непозволительно настоящим вещам: дому, будущему и тому, кем он останется, когда камеры наконец выключатся и аплодисменты стихнут.       Хуже всего было то, что с каждым днем эта мысль нравилась Диего все больше.       Поздними вечерами, когда редкие свободные часы наконец позволяли им выдохнуть, это ощущалось особенно остро. Без чужих взглядов, без необходимости соблюдать дистанцию, без всей этой бесконечной осторожности. Только Флоренс. Только приглушенный свет гостиничного номера, музыка, которую она упрямо ставила на повтор, и странный, болезненно уютный покой, которого Диего прежде никогда не знал.       Иногда Флоренс лежала на диване, завернувшись в его футболку, и наблюдала, как он возится у мини-бара, сосредоточенно пытаясь приготовить для нее коктейль по рецепту из Tik-Tok. Диего хмурился, разбрызгивал сок лайма, недовольно бормотал себе под нос на испанском и выглядел при этом до смешного серьезным.       Флоренс, разумеется, смеялась.       А Диего нравилось стараться ради нее. Ее улыбка каким-то необъяснимым образом стала для него важнее, чем следовало.       – Так, мисс Лейн, – торжественно объявил он, протягивая ей стакан, – представляю вашему вниманию коктейль «Сомневаюсь, что получилось, но сделал с душой».       Босая, растрепанная, она приняла бокал, но посмотрела вовсе не на напиток. На него.       – Он уже идеальный.       – Ты еще даже не попробовала.       – А мне и не обязательно.       У Диего предательски сбилось дыхание. Флоренс обладала удивительным талантом даже самую нелепую ситуацию превращать в нечто близкое к нежности на стыке страсти.       Она все же сделала глоток. Сначала прищурилась, потом наиграно поморщилась и рассмеялась.       – Ох. Ну… это неожиданно.       – Все настолько плохо? – обреченно спросил Диего, закрывая глаза.       – Вовсе нет! – тут же возразила она, отпивая снова, уже заметно смелее. – Это… немного странно. Что это вообще такое?       – «Поцелуй под дождем».       – Как романтично. Теперь я обязана его допить.       – Фло, я серьезно, отдай. Я лучше налью тебе текилы.       – Не смей лишать меня поцелуя под дождем! Я еще недостаточно насладилась.       Она перехватила его за руку прежде, чем он успел забрать бокал, легко потянула на себя, и через секунду Диего уже лежал головой у нее на коленях, чувствуя, как ее пальцы перебирают его волосы.       Некоторое время они молчали. Музыка все еще негромко играла на заднем плане.       – Я не планировал влюбляться, – признался он наконец, глядя куда-то в потолок.       Пальцы Флоренс лишь мягче скользнули сквозь его волосы.       – Мы вообще, кажется, ничего не умеем планировать, – ответила она со смесью иронии и нежности.       Вот в такие моменты Диего особенно ясно понимал, насколько глубоко увяз.       И дело давно уже было не в желании. И даже не в страсти, вспыхнувшей между ними ярко и, откровенно говоря, слишком стремительно для двух взрослых людей, которые давно должны были научиться принимать более разумные решения.       Настоящая проблема заключалась в другом.       Рядом с Флоренс хаос переставал казаться хаосом. Ее смех наполнял комнату жизнью, а самые обычные вечера – с пиццей, старыми фильмами и разговорами обо всем на свете – неожиданно превращались в то, чего ему так долго не хватало.       В уют.       Иногда она сидела на столешнице в ванной, болтая босыми ногами и задумчиво покачивая в пальцах бокал вина. А потом вдруг между очередной шуткой и привычным подколом выдавала что-нибудь настолько обезоруживающе честное, что у Диего на несколько секунд попросту заканчивались слова.       – Когда-то ты был папочкой интернета, – заметила она однажды с игривой улыбкой, которая почти всегда предвещала неприятности. Или удовольствие. Чаще – и то и другое сразу. – А теперь ты мой папочка.       Он как раз стоял у зеркала, заканчивая бриться, и на мгновение действительно застыл, встретившись взглядом с ее оливковыми глазами, в которых привычно отплясывали уже знакомые ему черти.       Бритва была немедленно отложена в сторону. Потому что на подобные заявления у Диего – взрослого, предположительно разумного мужчины – попросту не оставалось достойной линии защиты.       – И впредь хочу быть только твоим, – ответил он, все еще глядя на нее, не до конца понимая, сколь оголенно искренне это прозвучало.       Флоренс довольно рассмеялась. Она отставила бокал и, не разрывая зрительного контакта, чуть подалась вперед – невинности в этом движении было не больше, чем в подожженном фитиле. Ее колени разошлись ровно настолько, чтобы приглашение стало до неприличия очевидным.       – Хороший ответ, – пробормотала она. – Очень… правильный.       Диего выдохнул, бессильно качая головой, уже давно осознав, что сопротивление в данной ситуации не просто бесполезно, а откровенно смешно.       – Ты невозможна.       – А ты, – лениво заметила Флоренс, скользнув пальцами по поясу его банного халата, – удивительно быстро учишься.       После этого остатки самоконтроля уже не представляли особой ценности. Полотенце, которым он вытер остатки пены, было небрежно отброшено в сторону вместе с последними рациональными мыслями. А через секунду он уже стоял между ее ног, голый, ладонями уверенно удерживая ее за бедра, будто заранее знал – именно здесь ему и место.       Поцелуй вышел жадным. Не торопливым, но таким глубоким, словно за последние полчаса мир успел стать невыносимо длинным без ее вкуса на языке, без тепла ее прикосновений.       Флоренс тихо выдохнула ему в губы, пальцы немедленно запутались в еще слегка влажных после душа волосах, окончательно разрушая любые попытки сохранить хотя бы видимость приличия.       И, Господи, как же быстро все это стало для него необходимостью.       Позже, вспоминая подобные моменты, Диего с удивлением все чаще начал замечать, насколько сильно изменилась сама природа его желания. В его возрасте он давно привык относиться к страсти спокойнее, ироничнее. Где-то между бесконечными съемками, зрелостью и привычкой держать себя в руках он уже почти убедил себя, что времена, когда одна женщина способна занимать неприлично большую часть мыслей, бессовестно нарушать режим сна и превращать взрослого мужчину в импульсивного идиота, остались далеко позади.       Как выяснилось – нет.       С Флоренс все работало иначе.       Дело было не только в сексе. Хотя, видит Бог, с этим у них не возникало проблем. Флоренс каким-то образом вернула в его жизнь не только страсть, но и ту интенсивность чувств, которую он давно привык считать привилегией молодости.       Это одновременно восхищало и откровенно пугало.       Одно дело – желать женщину, и совсем другое – внезапно осознать, что она незаметно становится частью твоего внутреннего ритма. Человеком, без которого день начинает ощущаться немного неполным. Которому хочется рассказать какую-нибудь ерунду, услышанную утром, отправить смешное видео или просто узнать, как прошел ее день.       Диего слишком хорошо понимал: такие вещи уже не списывают на мимолетное увлечение или временное помешательство. Они пускают корни гораздо, гораздо глубже. Именно поэтому будущее начинало казаться таким неопределенным.       Флоренс, впрочем, тоже не принадлежала к числу женщин, которым жизнь позволяла любить без оглядки. Хорошо знакомое им обоим давление индустрии, бесконечное внимание публики и громкий шум вокруг их имен неизменно напоминали о себе, вмешиваясь даже в те редкие моменты счастья, которые они пытались сохранить только для себя. Порой незаметно – в очередном комментарии под видео, в советах агентов и менеджеров – или совершенно открыто – как напоминание о графиках и контрактах. Будто весь окружающий мир с завидным упорством пытался убедить их, что чувства существуют лишь до тех пор, пока не начинают создавать неудобства.       Возможно, именно поэтому каждая минута наедине постепенно приобретала для них особую ценность.       – Я всю жизнь играл мужчин, которых любили за образ, – произнес однажды Диего, не боясь собственной откровенности. – Но ты… первая, перед кем я не играю вообще никого. Флоренс тогда не нашлась с ответом сразу. Она лишь смотрела на него, удивляясь тому, насколько спокойно он произнес слова, от которых у любой женщины на ее месте перехватило бы дыхание. Факт давно перестал нуждаться в доказательствах.       Искренность пугала. Подобные признания невозможно спрятать за флиртом, юмором или случайной улыбкой. Они остаются с тобой даже после того, как разговор заканчивается.       Не потому ли следующий день оказался особенно тяжелым для этих двоих.       Ни разу им не удалось остаться наедине. Будто сама площадка выставила между ними охрану: люди, свет, камеры, перестановки декораций, бесконечные «еще один дубль», «переходим на общий», «пауза на свет». Каждый новый час подбрасывал очередное препятствие, не оставляя даже короткой тишине шанса задержаться между ними дольше нескольких секунд.       Но мучительнее всего было не расстояние, а количество невысказанного, которое продолжало копиться под этой вынужденной осторожностью. Тишина между ними рождалась не из отсутствия слов – наоборот, из их удушающего избытка. Флоренс чувствовала взгляд Диего постоянно: прямо, в отражениях мониторов, краем глаза, кожей – тем странным внутренним чутьем, которое безошибочно подсказывает, когда на тебя смотрит именно тот человек.       И каждый раз она делала вид, что ничего не замечает.       Диего поступал так же.       Они оба слишком хорошо освоили данные им роли: обаятельные коллеги, надежные партнеры, люди, которых связывает исключительно фильм и удачно продаваемая экранная химия. Со стороны все выглядело безупречно. Никто не мог бы упрекнуть их в непрофессионализме. Только они двое знали, сколько усилий уходит на то, чтобы эта тщательно выстроенная версия не рассыпалась от одного лишнего взгляда.       Это была взрослая разновидность паники: без истерик, без драматических сцен и хлопающих дверей. Только идеально поставленные улыбки, выверенные интонации и безопасные шутки. И что-то хрупкое внутри, медленно задыхающееся под тяжестью постоянного контроля.       Наедине все становилось проще. В гостиничных номерах, за закрытыми дверями, им больше не требовалось притворяться, будто между ними ничего не происходит. Но стоило вернуться в реальность – на площадку, в студию, на встречи и интервью, – как приходилось снова надевать привычные маски.       Их флирт теперь существовал в ювелирно выверенной дозировке – достаточно живой, чтобы не казаться искусственным, и достаточно осторожный, чтобы не дать никому повода задавать лишние вопросы.       Очень быстро это начало выматывать. Потому что, когда чувства становятся настоящими, необходимость постоянно скрывать их превращается в особую форму пытки. Любое проявление заботы теперь рисковало стать доказательством. Случайное прикосновение – заголовком. Взгляд – новой теорией в интернете. Чужие люди разбирали их на кадры, жесты и полутона, придумывая истории быстрее, чем они успевали прожить собственную.       А мир снаружи неустанно напоминал им: все, что они пытаются сохранить только для себя, рано или поздно кто-нибудь попытается превратить в товар.

~ ~ ~

      Утро началось с настойчивой, нервной вибрации телефона. Будто сам внешний мир решил ворваться в номер без стука.       Флоренс проснулась, но еще некоторое время лежала неподвижно, удерживаясь на зыбкой границе между сном и реальностью, пока экран на прикроватной тумбочке продолжал вспыхивать уведомлениями.       Город Ангелов уже бодрствовал, а значит – и интернет тоже.       Она потянулась за телефоном, еще не подозревая насколько быстро утренний свет перестанет казаться главной проблемой.       Сообщения сыпались одно за другим: ее ассистентка Софи, агент, PR-команда, несколько близких друзей. Тревога мгновенно ударила под ребра – так много людей пишут одновременно только когда что-то уже пошло не так.       Первое сообщение было коротким.       Софи: Срочно. Ничего не лайкай и не комментируй.       Флоренс мгновенно села на кровати, протирая сонные глаза руками.       Агент: Tik-Tok уже разгоняют. Не читай комментарии.       – О боже… – выдохнула она, уже прекрасно понимая, что, конечно же, прочтет.       Она открыла ссылку, которую прислала ей подруга, и ее немедленно перенаправило в приложение. Очередное короткое видео с крупными подписями, стрелками и замедленными кадрами. Ее жизнь превращали в сериал, где зритель считает себя вправе требовать продолжения.       Стоп-кадры с площадки. Красивые эдиты с сердечком в углу. Нелепые псевдо-эксперты по языку тела с заявлениями а-ля «Смотрите как он всегда становится рядом с ней, это защитный инстинкт», «Один отель на двоих? Подозрительно», «Пиар или реальность?», «Внимание: разница в возрасте как показатель?».       Флоренс хотела рассмеяться, но смех не приходил. Вместо этого она смотрела, как чужая одержимость методично превращает ее жизнь в контент, разбирая по кадрам, по взглядам, по повороту носков и таймингу возвращений со студии.       Она пролистнула дальше. Алгоритму не нужно было говорить дважды. И вот уже пара блогеров в ролике рассуждали с приторной уверенностью, желая сделать контент, даже не думая, что выглядит это скорее ударом побольнее, чем просто мнением.       – Ну давайте честно, это же классический промо-роман. Фильм на подходе, химию надо продавать не только в кадре, но где же Анабель Кирвин?       – Или все проще. Она опять выбрала мужчину старше. Такой понятный папочка-вайб, ну вы понимаете.       – Слишком молода. Комплекс отца?       – Да она же просто использует его ради карьеры.       – Паскаль заслуживает кого-то лучше, чем она.       А под роликом уже плясали комментарии. Липкие, подобно отпечаткам незнакомых пальцев на том, чего те не имели права касаться.       Флоренс бросила телефон на кровать. Потом долго сидела неподвижно, вслушиваясь в собственное дыхание и пытаясь понять, почему ей так больно, если она, по сути, ничего не сделала.       Ничего, кроме того, что позволила себе быть счастливой.       Комната вдруг показалась ей гостиничной в самом худшем смысле слова: безликой, съемной, временной.       Она почувствовала, как в груди мучительно тяжелеет от неуверенности, которая всегда появляется, когда мир начинает навязывать тебе версию самой себя, в которую ты никогда не верила, но вдруг начинаешь сомневаться.       Флоренс поднялась с кровати и подошла к зеркалу. Отражение выглядело привычно: все так же женщина, то же лицо и волосы. Но интернет, похоже, видел в ней либо расчетливую девочку, либо очередной этап кризиса взрослого мужчины. Все, что угодно, кроме нее самой.       – Почему я? – прошептала она.       Вопрос вышел горьким. Флоренс не жалела о том, что случился Диего. Вовсе нет. Скорее о том, как быстро внешний мир заставил ее почувствовать себя недостаточной рядом с человеком, рядом с которым она ощущала себя удивительно настоящей.       Телефон снова завибрировал. На этот раз – ее агент. Она взяла трубку после четвертого гудка, когда поняла, что разговора не избежать.       – Скажи мне, что ты не читала комментарии, – вместо приветствия произнес женский голос.       – Я прочла ровно столько, чтобы в сотый раз понять: человечество не вымерло зря, – ответила Флоренс.       – Слушай внимательно. Пока никаких реакций. Ни лично, ни через привычные сторис. Ни одного комментария. Если будут вопросы – переадресовывай. Не остаешься с ним наедине в публичных местах. Не выходите вместе. Не…       – Не дышим в одну сторону, я поняла, – только и ответила она.       – Фло.       – Я поняла, – она закрыла глаза. – Правда.       – Хорошо. И еще. Студия уже в движении, – агент понизила голос. – Им известно, что вы живете в одном отеле. Для слухов и сплетен – уже предостаточно. Сейчас все будут связывать это с вами. Тот же ковер, та же лампа…       Флоренс не удержалась.       – Ковер? У нас теперь отношения определяют по ковролину?       – Шутки в сторону, – отрезала агент. – Они постараются сменить нарратив как можно быстрее. А ты знаешь, что это значит.       Конечно, она знала. В кино, как и в шоу-бизнесе, «управляемая история» никогда не означала правду. Обычно это значило, что кто-то возьмет твою жизнь под микроскоп, безжалостно отрежет от нее все неудобное, добавит нужные акценты и продаст публике версию, которую проще проглотить и переварить.       Когда звонок оборвался, она еще долго сидела неподвижно, выключив экран и положив телефон экраном вниз. Будто этим простым жестом еще можно было заставить мир замолчать. В Голливуде, если дым уже виден, огонь обязательно начнут снимать не иначе как крупным планом.       Флоренс еще раз открыла комментарии, хотя прекрасно знала, что не должна этого делать. Все это напоминало привычку трогать языком больную десну после удаления зуба – бессмысленно и гарантировано неприятно.       «Он заслуживает кого-то лучше».       «Слишком молода».       «Очередная девушка на пару лет».       «Папочка нашел себе новую любимицу».       Она раздраженно заблокировала экран. Дело было даже не в самих словах. За годы в профессии Флоренс успела начитаться о себе достаточно гадостей, чтобы выработать к ним иммунитет. Но всегда поражало другое – эти люди ведь совершенно ее не знали. Не знали, через что она прошла, сколько лет провела в индустрии и сколько раз ей приходилось доказывать, что она заслуживает быть там, где находится. Не знали женщину, которая самостоятельно строила карьеру и была полноценной частью этой индустрии задолго до знакомства с Диего Паскалем. И почему-то были абсолютно уверены, что способны объяснить ее собственную жизнь лучше нее самой.       Флоренс подошла к зеркалу в ванной комнате. Отражение осталось прежним: те же волосы, глаза, округлое лицо. Но интернет каким-то образом уже успел превратить ее в персонажа совершенно чужой истории. Из женщины, актрисы, да просто человека – в функцию. Молодая девушка рядом со взрослым мужчиной. И все остальное внезапно перестало иметь значение.       Рядом с Диего же Флоренс никогда не чувствовала себя младше. Никогда не ощущала себя чьим-то приложением. Он не разговаривал с ней свысока с момента их первой встречи на читке сценария. Не пытался учить жизни, объяснить мир или восхищаться ее возрастом так, словно это экзотика. С ним она была просто собой. Женщиной, спорящей до хрипоты, смеющейся над его шутками, которая могла злиться, ошибаться, быть упрямой и порой невыносимой. Равной.       И задевало ее то, как всего за несколько мгновений тысячи незнакомцев сумели заставить ее посмотреть на себя их глазами. Будто между ней и Диего существовал обычный набор цифр в биографиях. Будто все сводилось к разнице в возрасте, к чужим убеждениям в том, что Диего должен чувствовать и кого заслуживает.       Флоренс отвернулась от зеркала. Ей не нравилось направление собственных мыслей. Это была хорошо знакомая ловушка. Стоит хоть раз начать измерять себя чужими мерками – и очень скоро перестанешь узнавать собственное отражение. Но какая-то маленькая, трусливая часть ее сознания уже успела задать вопрос, который она ненавидела всей душой.       А что, если из-за них Диего тоже начнет смотреть на нее так?       Мысль была столь несправедливой по отношению к нему, что Флоренс тут же почувствовала укол стыда. Диего не дал ей ни единого повода усомниться в себе. Ни одного. Однако, у внешнего шума было отвратительное свойство: он просачивался в голову даже тогда, когда ты на сто процентов уверена, что не должна ему верить. Находил лазейки, пробивался сквозь самые глухие стены, оседал в груди липким, трудно выводимым осадком.       Самое мерзкое заключалось еще и в том, что все эти люди не знали ни ее, ни Диего. Совсем. Им были доступны только картинки: несколько фотографий, пара коротких видео, несколько секунд чужой жизни, вырванных из контекста, и заголовки, написанные с расчетом привлечь внимание, а не иметь хоть какое-то отношение к правде. И все же этот скудный, выхолощенный набор фактов почему-то давал им право объяснять Флоренс, что она чувствует, кого любит и почему не подходит мужчине, которого они знали лишь по экранным образам, тогда как ей был знаком настоящий Диего.       От этой мысли становилось одновременно и смешно, и больно. Абсурд происходящего был очевиден, и все же продолжал ранить, застревая внутри, как заноза, которую невозможно нащупать и вытащить.       Телефон все еще лежал экраном вниз, пока Флоренс смотрела в окно на залитый солнцем город и пыталась убедить себя, что ничего не изменилось. Что это всего лишь очередной цикл новостей. Очередной интернет-шторм, который скоро утихнет сам собой и найдет себе новую жертву. Но эта мысль звучала все менее убедительно.       Телефон снова завибрировал.       На этот раз пришло письмо из внутренней рассылки студии с темой: «Обновление графика промо-кампании «Сердце империи».       Флоренс открыла его и пробежалась взглядом по первым строчкам. Студия переносила несколько ее интервью на более поздний срок. Менялся состав участников некоторых пресс-мероприятий. Ко всей прочей организационной рутине добавились и новые фотосессии Диего с Анабель.       Флоренс не была новичком в киноиндустрии. Она прекрасно знала, как выглядят первые движения большой машины, когда та начинает перестраивать историю под себя. Где-то в кабинетах студии люди, которых она, вероятно, никогда не увидит в своей жизни, уже просчитывали последствия, принимали решения и определяли дальнейший курс, не спрашивая, чего хотят они сами.       Телефон снова дрогнул в ладони.       На этот раз сообщение от Диего.       Всего два слова.       Никаких объяснений, признаний или обещаний. Просто желание узнать, как она.       И Флоренс вдруг отчаянно захотелось оказаться рядом с ним.       Но за окном уже начинался новый день. И впервые за долгое время ей показалось, что мир вокруг них движется гораздо быстрее, чем они сами. А времени на то, чтобы понять, что делать дальше, остается все меньше.