❝ Я обожаю людей с треснувшей нижней губой —
им больно, когда они улыбаются,
но они все равно делают это. ❞
Автор неизвестен.
Мне снился сон. Давно утерянные воспоминания, подобно мелким паучкам, выстраивали тонкую нить нейронов, воссоздавая картины прошлого. В те времена казалось, что ещё немного и нас настигнут. Схватят. Отправят обратно.
Катастрофы не случилось.
Небо над горизонтом было цветом старой акварели — бледное, выцветшее, потерявшее надежду на цвет. Оно было похоже на искусственную натянутую плёнку, и лишь мимо летящие птицы помогали понять, что над нами. Влажный ветер гулял между ветвей многовековых сосен, чьи иглы тихо шептались от малейшего дуновения. Казарма, что была расположена среди рощи, особняком скрылась в деревьях, скрывая себя от чужих глаз.
Здание, что потрепало временем, всё ещё выглядело строго и сурово. Тёмно-коричневая краска где-то потрескалась местами от внешних стихий, но это ничуть не портило внешний вид. Напротив, как морщины покрывают лица от возраста, показывая прошлый нажитый опыт, так и эти трещины рассказывали мимо бегущим солдатам, что их новый «дом» уже и не таких видал.
Внутри пахло деревом вперемешку с едва уловимым запахом пота и старых шинелей. И по началу мы с Дейн не знали, куда нам деваться в этом просторном старом здании среди таких же потерянных людей. Мы стояли перед рядами аккуратно застеленных кроватей. Здесь каждая вещь имела своё место, а каждое движение закреплено своим порядком. Казалось, что это место не для нас, мы были лишние среди других девушек, что преимущественно были с европейской внешностью. Мы выделялись, и это было заметно не только на внешнем различиям, но и в косых взглядах не только сослуживцев, но и тех, кто выше по званию.
Это всё было чужим. Непривычным. Далёким.
Нам выделили койки рядом с окнами, что были завешаны старой потёртой шторой. Там же лежали белые простыни, аккуратно сложенные, ожидающие своего нового владельца на долгие года. Рядом с койкой стоял столик и табуретка, сколоченные весьма крепко, дабы служить долгой и надежной службой во благо человеку.
Казалось бы, что ничего не привлекает глаз, но эта будущая повседневность будоражила. Каждый божий день — подъём в пять утра, построение, зарядка, завтрак… Размеренно, однообразно, без сюрпризов, но он требовал от нас полной отдачи, а также терпения.
Плакать хотелось ближе к ночи, когда женский корпус погружался во мрак и тишину. Перегрузка нервной системы сказывалась на сне, а мышцы, что казалось бы привыкли к физической нагрузке, оказались не настолько уж и натренированными. Вспоминались наставления с коллежа от учителя Масамити…
К чёрту эту магию. К чёрту это всё.
Плакать уже не хотелось, а койка тянула своим отчуждением в сон.
Дни плелись медленно, хватаясь за поручни. Подъем, завтрак, поручение, сон. Подъем, завтрак, поручение, сон. Подъем-завтрак-поручение-сон. Чёртово колесо никак не хотело крутиться. Стараясь не замечать всеобщего настроения в передышках от физической подготовки, мы с Дейн словно были в собственном пузыре, по ту сторону сообщества.
Они не приняли нас, мы были другими. Общались с сильным акцентом, временами не понимая их менталитет. Они были грубы, честны в своих действиях, и чересчур твердолобые. Устроить «проверку на вшивость» посреди построение, наплевав на всеобщий порядок? Легко! Измазать по-детски выделенное на неделю постельное бельё? Проще простого! Чисто «случайно» не наложить порцию еды, рассчитанную на нас, раскидав остатки по другим? Плёвое дело. Их поступки были также смешны, как проклятье четвёртого уровня для мага на четвёртом курсе. Детский лепет, ножки главное не намочить от смеха.
И всё же мне это нравилось. Даже их глупые выкрутасы носили безобидный характер, а слова и вовсе не ранили. Хотя позже всё изменилось.
Прошёл месяц с нашего прибытия. Погода испортилась ещё сильнее, а ветер был колючим. Пришли первые заморозки. На дворе стоял ноябрь двух тысячи двенадцатого года.
Первое, настоящее знакомство случилось после завтрака. Старшина подозвал нас с Дейн в центр столовой в своей строгой манере, а после всеобще заявил, что мы — не предатели, не пришли воровать и грабить, убивать во вред. Мы — часть их микро мира, и хотят они или нет, но им придется принять нас. Солдаты, что смотрели настороженно и боясь нарушить всеобщий порядок, молча приняли слова старшего. Недовольство, напряжение витало в воздухе, создавая атмосферу всеобщего негодования.
Но пакостить перестали.
Сон покинул меня также быстро, как и пришёл в эту комнату. Оформление, что я созерцала ночью после прибытия в магический техникум, остался ровно таким же, каким я запомнила его во тьме, но аромат комнаты отличался. Послевкусие сна, что сумбурным клубком из ясных мыслей пронесся по магистрали воспоминания, выматывало своей бессмысленностью, поэтому я решила, что нет смысла думать о чём-то лишнем с раннего утра.
С утренними лучами солнца, первое, что я услышала — стук собственного сердца в ушных перепонках. Мне не было страшно, кошмаром это всё не назвать, но внутреннее ощущение тревоги и тяжести в груди никак не хотело отступать.
Неужели жизнь снова начнётся заново? Те же обязанности, тот же ритм, те же проблемы…?
Медленно моргнув, я старалась прогнать перину перед глазами, заставляя отступить густой туман в голове. Ветер колыхал шторы у окна, разнося прохладное утро по помещению. Однако, тело не хотело слушаться меня, словно я была парализована. По ощущениям казалось, что мышцы были натянуты, словно перед этим я долго отдыхала, а именно вчера решила вспомнить былое и пробежать марафон, попутно отжимаясь на каждой остановке.
Прикрыв ещё раз глаза, решила, что лучшим решением будет просто спустить на тормозах всё это начало утра. Пускай. Если мне хочется осознать, что я вновь там, откуда когда-то сбежала — так тому и быть. И, хоть я и ненавижу свою магию так же сильно, как и своего дурного дедушку, но она часть меня, и раз я здесь, значит это к лучшем.
Если прислушаться, то слышно топот ног на стадионе. Общежитие для учителей — идеальная смотровая площадка за студентами. Значит так слышал нас учитель, когда мы филонили? Забавно.
А ещё слышен тихий шум ожившей клавиатуры.
Взгляд лёг на мужчину, что сосредоточенно что-то печатал на ноутбуке, изредка попивая напиток с трубочки. Выглядел он сосредоточенным, даже едва видимые морщинки проскальзывали. Годжо выглядел на данный момент не в характерной для себя манере: взрослый, сконцентрированный, спокойный.
Сердце тревожно и неритмично застучало сильнее, чем было после сна. Последний раз таким я его видела на экране Дейн полгода назад, когда она мимолётом рассказывала новости с Токио, да ловила его на камерах наблюдения. Когда он идёт на задание за спинами своих учеников — он серьёзен. И взгляд, что виднелся из-за спущенных солнцезащитных очков отражал свет монитора в приглушенной обстановке, выглядел как-никогда вдумчивым.
Он улыбнулся, прикрывая глаза, а после повернул голову в мою сторону, устремляя ясный взгляд прямо в моё сердце и оно потеряло контроль окончательно. Заставляя кровь быстрее бежать по венам, внутри меня велась самая настоящая война: души и здравого смысла.
Сатору знал, что после пробуждения я теряла контроль над собой и эмоциями, поэтому продолжал обезоруживать меня в своей манере. Лениво, нарочно медленно, он поднялся со своего кресла и поплелся в сторону кровати, где я и лежала. Рвано выдохнув от его телодвижений, я накрыла себя по голову одеялом, защищаясь таким образом от мира, но в первую очередь от него.
— И куда же ты? — кровать прогнулась под его весом, и я услышала около уха его приглушенный голос.
Молчание — самая лучшая защита, пока я не вернула себе контроль над ситуацией, но как взять себя в руки, когда нас разделяет лишь тонкое одеяло?
Мои глаза были широко раскрыты, я буквально чувствовала, что волнуюсь. Словно маленькая напакостившая девочка, я пряталась в своём маленьком пространстве, надеясь на то, что всё само по себе пройдёт мимо меня. Казалось, даже ресницы дрожат от нахлынувших чувств, когда я почувствовала на своей спине чужую руку, что едва касаясь гладит меня. Я знала: стоит мне выглянуть наружу хотя бы на мгновение, и весь мир внутри перевернётся, поэтому продолжала неподвижно лежать.
Тихий голос Сатору звучал где-то рядом. Он что-то тихо шептал, но его мысли проскальзывали мимо. Его рука всё так же блуждала по спине, тихо рисуя незамысловатые узоры, заставляя чувствовать меня ещё сильнее растерянно. И в этот момент захотелось посмотреть на него. С каким лицом он так нежно гладит меня, даря чувство безопасности в уже незнакомом для меня месте?
— Куропика Мора, запомни, доверять никому нельзя. Даже самой себе.
Голос старшины, что поездом проехался по мыслям, заставил меня остановиться перед медленным стягиванием одеяла с лица.
— Каждый твой шаг — урок. Повторяй это каждый день, день за днём, пока не вдолбишь себе это в свою черепушку. Каждый предаёт. Каждый норовит сократить дистанцию, а ты держи! Держи её из последних сил! Старайся взрастить в себе умение доверять не мнимой женской интуиции, а холодной логике. И тогда никакой идиот из части не посмеет посмеяться над твоей наивностью!
Силой сжав глаза, я постаралась прогнать надвигающуюся бурю. Тело предательски задрожало, рисуя в голове картинки прошлого, переплетая их с настоящим. Горький вкус ревности коснулся моего языка, который я прикусила до крови.
А он запечатал лёгкий поцелуй на макушке сквозь одеяло, а после и вовсе положил свой подбородок на неё, обнимая полусидя моё никак неотзывчивое тело.
Ты также делал с теми девушками, которые мне показывала Дейн после очередной находки тебя на камерах?
— Годжо, что ты делаешь? — голос был хриплым, незнакомым даже мне, отчего захотелось пить.
— Подумал, что так ты разговоришься быстрее. Смотри, сработало? — в его голосе плескался лёгкий смешок.
— Прекрати.
— И не подумаю, — он провёл по позвоночнику кончиками пальцев, нарочно задевая каждый по очереди сквозь одеяло, — о чём ты думаешь, закрывшись от меня этим одеялом? Поговори со мной.
Его просьба эхом отозвалась во мне желанием выдать всё на духу. Всё, что я старательно скрывала даже от чутья Дейн. Сдержалась.
— Никому не доверяй самое сокровенное. Твои мысли — это только твои мысли. Твои проблемы — это твои проблемы!
— О том, как я оказалась не в своей комнате.
— О! — его голос приобрел нотки удивления, а после и вовсе прозвучал слишком близко, — Выкрал тебя, пока ты так сосредоточенно смотрела сон. Хороший был?
— Очень. Просыпаться вовсе не хотелось, — хоть он и не видел, но глаза я закатила, вспоминая то, какой я разбитой проснулась.
— А я вот всю ночь не спал, охранял твой сон. Поохраняешь мой? Время только пять утра.
Я опешила, а мысли забились подобно птицам, взлетающие резко ввысь. «Пять утра?» «Почему он не спал?» «Он реально выкрал меня из мне же выделенной комнаты?»
— Я шучу, но точно не о охране. Только тебе я могу доверить свой трехчасовый сон.
— Ага, и своим пассиям, — ворчливо обронила я, не успев вовремя заткнуться. Я вновь прикусила язык, наплевав на металлический вкус во рту.
— Чего-чего? — послышался скрип кровати и я перестала ощущать его тяжесть на себе, а после глаза резко защипали от света, так как Сатору сел на корточки передо мной, поднимая одеяло вверх перед лицом.
— О каких пассиях ты говоришь? — два голубых зимних озера были устремлены на меня.
Где-то внутри их плескались огоньки тревоги и замешательства. В моих же сквозила серая рябь ревности, которую я уже была не в силах остановить.
— Ни о каких, — отвести глаза оказалось легче, чем прямым тестом признать, что хоть не самостоятельно, но я следила за его жизнью, тихо внутри горя́.
Он молчал, а я изредка посматривала на него, запоминая его новый утренний образ. Такой открытый, беззащитный. Кожа слегка побледнела от человеческой усталости. Волосы, что были взлохмаченные пару раз рукой в нервных порывах, словно озарили лунным светом. Его брови то сводились к переносице, то взымались вверх. Он склонил голову вбок, внимательно изучая моё лицо, которое ещё чуть-чуть, да вспыхнет от смущения и внезапной близости.
— Мора, если когда-то откроешь свое слабое место, то будь уверена — его обязательно будут ковырять всеми возможными способами. Слова будут ранить в сто… нет, в тысячу раз сильнее. Оно тебе надо? Ты — солдат, так и будь уже им. Отбрось всё лишнее и иди прямо, сколько мне ещё раз тебе повторять?
Протянув ко мне ладонь, Сатору не решался меня трогать. Навесу он сжал её в кулак, вновь отводя её к себе.
— Не знаю, что ты себе там на придумывала, но я ждал тебя всё это время. Каждый божий день шерстил через других разные точки планеты.
— Ага, конечно, а та красотка в кафешке просто проклятье, которое Гето выгуливал вместе с тобой… — не выдержала я, стискивая зубы.
— Все лгут себе во благо. Не доверяй, даже клятвам. Однако, скажу тебе, если посмотреть в глаза человека, то всё можно понять по ним. Глаза никогда не врут.
Я, поджимая коленки поближе к животу, обхватила их руками, сжимаясь в эмбрион. Ревность делает движение резкими, прерывистыми, а мысли — неконтролируемыми.
— Никаких «красоток», как ты говоришь, не было. Были информаторы, задания и командировки. Посмотри на меня, — требовательно попросил он меня, а я сжалась от страха.
— Если знаешь, что ты в дерьме, то наслаждайся — хотя бы будет приятно тонуть. Свежее дерьмо обычно тёплое.
— Как это не было, в «Tully’s» очень даже было! Блондинка, которой ты ладонь поцеловал, забыл? — громко произнесла я, — да о чём это я, я вообще не собиралась возвращаться, ты был волен на всё что угодно… — едва слышным шёпотом добавила я, но я была уверена, что с его способностями он всё слышал до мельчайших подробностей, — да я и никто тебе... — произнесла я губами, поджимая их в конце.
— Это была Мей Мей под прикрытием. Мы знали, что Дейн следит за нами, нам нужно было время для того, что бы отследить ваш сигнал. Куропика, ты такая наивная…
— Наивность — самый опасный грех в нашей работе. Один неверный шаг и можешь попрощаться со своей жизнью. В лучшем случае — смерть. В худшем — тебя будут пытать, издеваться, да и ещё что похуже…
Эти слова попали слишком точно в цель. Распахнув широко глаза, я уставилась в одну точку, ощущая, как по шее стекает одинокая холодная капля пота. Воздух вокруг стал внезапно тяжелым: подобно густой смоле, которая, наконец, нашла место, где ей осесть.
— Эй, ты чего замолчала?
Я начала ощущать, как тело покрылось липким потом. В голове шум, словно внутри осело буйное море. В глазах начало мутнеть, словно я теряла сознание, но всё ещё находилась на этой тонкой грани разума. Голос, что звучал ещё недавно совсем рядом, внезапно стал слышен как будто из-под воды: глухо, едва достигал меня в своей манере. Меня трясло, и было не понятно — был ли это Сатору, или же это была настигающая паническая атака.
— Куропика?..
Я молчала, пережевывая свои эмоции. Каждый вздох — попытка битвы за жизнь, а выдох напоминал прощальное письмо. Страх волнами накрывал меня с ног до головы, шепча отрывки прошлого, а глаза стали предательски щипать. Почувствовав, что нервы на пределе, я со всей силы зажмурила глаза. Слёзы — непозволительная роскошь.
— Солдаты не плачут, Куропика. Слёзы имеют слишком высокую цену.
Непозволительная влага на лице подобно росе утром в сочной траве. Это были не слёзы, но лишь мгновение отделяет их от рождения. Даже сердце замерло, прислушиваясь к внутреннему голосу.
Я почувствовала, как мир начал менять свое положение. Из поля зрения улетел чужой стол, заменив себя на потолок, а потом и вовсе на стену. Чужие руки развернули меня нежно, но резким движением, переворачивая на сто восемьдесят градусов. Находясь в пространстве, я всё ещё могла выдавливать из себя попытки здравого рассуждения, поэтому попыталась сфокусировать свой взгляд.
— Смотри, Ку, это же Синевир! Красота!
Эхом отозвалось где-то в закромах сознания восторженный голос Дейн, смотря на глубокую и почти прозрачную синеву озера. Тогда мы были в командировке и… А что тогда было?..
У Сатору бездна в лице — неясная печаль, неуверенность в происходящем, а я видела в его глазах то озеро, что манило своим глубоким цветом. Он нежно притронулся к моему лицу, едва касаясь подушечками пальцев моей кожи, нежно оглаживая его по контуру.
— Ку, милая, что с тобой? — на его лик легла тень печали, а нежнейший аквамарин стал походить в глубокий сапфир.
Мир остановился. Его пальца скользили мягко, едва касаясь лица, заканчивая свой путь на едва видимых мешках под глазами. Лёгкие движение оставляли след тепла, обволакивая изнутри.
— Я рядом, не бойся…
— … если посмотреть в глаза человека, то всё можно понять по ним. Глаза никогда не врут.
Я застыла подобно каменной статуи. Он не врал…
Первая одинокая слеза проложила свой путь начиная из слёзной железы заканчивая ушной раковиной, прокладывая тонкий сверкающий путь на коже. Удержать дыхание не удалось, оно стало прерывистым и рванным, сбиваясь комом в горле.
Вторая прошлась по тому же пути. А потом хлынул поток солёных капель, ливнем брызнувших нарушу. Они летели стремительно, смешиваясь воедино, образовывая некий ручей горя. Все те эмоции, что копились на протяжении стольких лет, потоком покидали растерзанную душу, копящую боль глубоко внутри.
Руки Сатору, что нежно лежали на лице, слегка сжались, застывая на следах хронического недосыпа на протяжении нескольких лет. Слёзы, что отчаянием захлестнули меня, неконтролируемым потоком вырывались наружу, разбивая мнимую надежду на их скрытие от чужих глаз.
Тело сотряслось судорожными движениями, а тихие слёзы превратились в громкий плачь. Собственный голос я больше не узнавала — надломленный крик боли вырывался изнутри, обрывая последние нитки терпения. Каждая судорога становилась сильнее предыдущей, сжимая сердце холодными тесками.
Его рваные движения, старающиеся заключить меня в своеобразное кольцо из объятий, лишь сильнее раззадоривало истерику. Всё то, что я старательно копила, откладывала и прятала внутри себя, Сатору принимал как само собой разумеющееся. Слова Сёко хаотично били в глубь ещё вчера, но я старалась их убрать туда же, где были недосказанные слова и потерянные теплые эмоции за упущенные годы.
— П. П-прости… м-мен-ня-я-я… Сатору-у-у…
— Тш-ш… Я рядом…
— Мне было больно… Я скучала! Правда… Я не знаю…
Он терпеливо сжимал меня в своих объятиях, склонив голову к шее, нежно щекоча своим дыханием кожу.
— …мне правда… оче-ень. жа-а-аль…
Нескончаемый поток продолжал свой путь, взывая к новой порции судороги. Воздуха становилось катастрофически мало, а пот на коже подобно липкому дёгтю на расплавленном асфальте.
— Я только и умею… что причинять боль…
— Не говори так… — его едва уловимый шепот разбивался в нечленораздельном хныканье.
— Выслушай… меня… — насильно вбивая в лёгкие воздуха, я почувствовала, как внезапная истерика начала отпускать меня из своих оков, — они… вынудили меня сбежать… сказали, что мой последний день в техникуме… я его женой…
Запрокинув голову назад, я почувствовала солёный вкус на губах. Неосознанно слизнув собственные слёзы со своих губ, я не заметила, как ясный взгляд блондина потемнел:
— Они говори мне, что если я хочу… не хочу… я не хочу рожать до тех пор, пока не появится ребенок с «перемоткой»… Я убежала. Д-Дейн… Она спасла меня… наплевала на свои чувства-а-а…
Рвано вздохнув, я старалась передать ему свои чувства сквозь пелену отчаяния:
—. ты… А тебя… ты-ты… так внезапно появился, что я не знала… Я думала, что здесь… Я думала, ты просто флиртуешь… я не интересна…
Я замолчала, стараясь уловить из бессвязного потока слов нужную ниточку предложения, но разом забыла как вести диалог. Было тяжело подбирать слова, попутно контролировать дыхание.
— …глаза никогда не врут.
Я не видела его глаз, он давно зарылся где-то в районе яремной вены, разнося тепло своего дыхание. Он молчал, и в этой тишине я находила покой. Произносить чистосердечные признания было также тяжело, как и держать рот на замке. Слёзы закончили свой путь также внезапно, как и начали, оставляя после себя лишь громкие всхлипы.
— Я боюсь, что ты играешь со мной. Все эти годы меня учили не доверять даже самой себе…
— Однако не бойся ломаться, Куропика. Пройдя весь путь от жизни до агонии и обратно, ты научишься осознавать свои действия в полной мере. Станешь сильнее.
— … и я не понимаю, как мне стоит относиться к твоим действиям, к тебе спустя столько времени, Сатору…
Когда последний судорога спала, а всхлипы перестали вырываться наружу, в душе словно что-то прояснилось. Выговорив столько за раз казалось чем-то ужасным, неправильным. Прямо сейчас мне хотелось прыгнуть с самого высокого здания в Токио вниз навстречу неминуемому. Хотелось забиться под корку вечных льдов. Пройтись голыми ногами по раскаленной лаве. Всё это казалось не на столько страшным, как встреча наших взглядов.
Он молчал, обдумывая каждое слово, что сказано было за время неконтролируемого и контролируемого потока фраз. Его дыхание ровное, даже слишком для такой ситуации, а объятия не меняли свою крепость ни на миг. Теперь, когда всё прошло, я осознала, что хоть как-то, но смогла признаться ему в том то было «до», и что было «после», а также «сейчас».
— Так вот, что ты чувствовала всё это время, дергаясь от меня, Куропика.
Он пробубнил мне в шею заключение своих мыслей, а после вздохнул:
— Знаешь, когда девочек мальчики в младших классах дёргают за косички, то это значит, что девочки мальчикам очень нравятся, Куропика.
Он резко выдохнул, напрягая челюсть:
— Я и не знал, что эти старики на столько озверели по отношению к тебе. Хирото бы это не допустил…
— Сатору…
— Я защищу тебя от них, можешь в этом не сомневаться, — он замолчал, аккуратно убирая руку из-под меня, щелкая ею легонько мне по покрасневшему от слёз носу, — я не из тех, кто играет в чувства, Куропика. Надеюсь, что когда-нибудь ты это поймешь.
Он улыбнулся. Так ярко, так искренне, что туман, оседавший молочно-белым неверием все это время в сердце, наконец-то стал отступать.