Глава 2: Возвращение из забвения

В бреду, терзаемая лихорадкой, княжна бессознательно металась на кровати, ослабевшими пальцами судорожно вцепившись в простыни. Её тонкие брови болезненно изломались, словно крылья подломленной птицы, а обескровленные, потрескавшиеся губы то сжимались в тонкую, бледную нить, то судорожно распахивались, жадно хватая воздух. По вискам её струился холодный пот, путаясь в разметавшихся по подушке, потускневших рыжих кудрях. Вот уже несколько дней она не приходила в себя, лишь непроизвольно постанывала от мучительной боли и прерывисто, тяжело дышала. Единственным спасением, кратким облегчением в этом аду, был опиум, да прохладные, влажные компрессы, которыми укутывали её измученное тело. Благодаря плотному пальто и жёсткому корсету, непрямое попадание картечи не стало смертельным, однако для хрупкой княжны ранение оказалось критическим. Софья Романова потеряла слишком много крови, мягкие ткани и мышцы были сильно повреждены, осколок лишь слегка задел лёгкое, но, к великому счастью, не пробил его. Однако инфекция всё же проникла в открытую рану, вызвав изнуряющую горячку, терзавшую её ослабевший организм. Дворцовые лекари сделали всё, что было в их силах, и теперь им оставалось лишь с тревогой наблюдать за состоянием сестры будущего императора, молясь о её выздоровлении. Софья Павловна родилась крепким и здоровым ребенком, совсем не похожим на изнеженную кисейную барышню, и до самой юности пышала здоровым румянцем и жизнерадостной дородностью. Однако всё своё цветущее здоровье юная княжна растеряла, когда её выдали замуж за Джорджа Мальборо Спенсера, четвёртого герцога Мальборо. Ей пришлось покинуть родную Россию и отправиться в далёкую Англию, где в сыром, промозглом климате она совсем не прижилась, стала часто хворать и слабеть. Супруг, раздосадованный её нездоровьем, постоянно гневался, писал обвинительные письма её старшему брату, императору Александру, упрекая его в том, что тот якобы подсунул ему в жёны немощную невесту. Император же каждый раз отвечал с непоколебимой твердостью, что если четвёртому герцогу его новая молодая жена неугодна, то он всегда может расторгнуть брак и отправить её обратно на родину, в Россию. Лишь на короткое время летом Софья Романова возвращалась домой и будто заново расцветала, но уже не так ярко, как прежде: похудевшая, с заострившимися чертами лица, изящная и утонченная, её алебастровая кожа резко контрастировала с яркими рыжими волосами, а глаза чистого василькового цвета посерели, став похожими на туманное небо над Лондоном. Теперь воспоминания о почившем муже преследовали несчастную девушку в горячечном бреду. Многочисленные извинения и объяснения брата о том, что этот брак нужен государству для укрепления связей с Англией, а за старого герцога её выдали, потому что недолго ей с ним жить придётся, со временем привели Софью к вынужденному смирению. Любимая гувернантка Шарлотта Ливен, воспитавшая её и всех старших сестёр, поделилась с ней особым средством на тот случай, если ей станет совсем невмоготу от ненавистного мужа. Первую брачную ночь пришлось пережить, а дальше от супружеского долга спасало снадобье, незаметно подливаемое в вино каждый раз, когда пэр начинал настойчиво приставать. Память, словно безжалостный художник, настойчиво рисовала в её воспалённом мозгу картину прошлого: молодая герцогиня обнаружила собственного мужа мёртвым в их супружеской постели ранним утром. Вопль ужаса вырвался из её груди, как птица из клетки, и тут же в комнату вбежали испуганные служанки, которые, спохватившись, заголосили, стаскивая потрясённую девушку с кровати и уводя прочь от ужасного зрелища. Так бесславно и закончился её недолгий, всего два года, брак. Англия не была для Софьи полна лишь мрачных воспоминаний, но болезненный мозг в лихорадочном бреду выдавал ей лишь кошмары, один страшнее другого. Николай, с головой погружённый в государственные дела, старался навещать свою близняшку как можно чаще, держал её ледяную ладонь в своих горячих руках, бережно смахивал прилипшие к мокрым, разгорячённым, пунцовым щекам пряди волос и молча молился, молился о том, чтобы его дорогая сестра поскорее очнулась от этого кошмара. Александра Фёдоровна, по натуре своей более нежная, боялась посещать золовку, но, каждый раз пересиливая себя, всё же приходила к ней. Бледный, измождённый или лихорадочный вид Софьи, бордовые бинты, туго перетягивающие раненый бок и виднеющиеся даже сквозь тонкую ткань сорочки, заставляли её бледнеть и чувствовать слабость. Превозмогая тошноту, подступавшую от терпкого запаха крови и лекарственных трав, будущая императрица вслух перечитывала ей любимые романы, которые они всегда обсуждали, надеясь хоть немного рассеять её мучительные кошмары. Михаил навестил старшую сестру всего пару раз, смотрел долго, молча и виновато, словно чувствовал, что именно из-за его недостаточного упорства княжна оказалась на волоске от смерти. Сёстры слали многочисленные письма, и чайный столик в её покоях всегда ломился от вскрытых Александрой конвертов, каждое письмо она прочитывала вслух, всхлипывая от горечи и сострадания, пропитавших каждый взмах пера старших сестёр. Константин же своим личным визитом не почтил, но передал свои сожаления о том, что его младшая сестра Софья пострадала из-за его нерешительности и неясности действий. И вот, в один из долгих, томительных дней, когда Николай в очередной раз сидел у её кровати, нежно сжимая её хрупкую ладонь в своих руках, а Александра утешительно гладила его по плечам, Софья неожиданно распахнула глаза. Они были мутными от лихорадки, красными от полопавшихся сосудов и полными застывших в них слёз. Из её горла вырвался хрип, переходящий в мучительный кашель. Горло саднило и першило от постоянного приёма лекарств, голова была ватной и тяжёлой от опиума, и ей отчаянно хотелось пить. — В-воды… — прошептала княжна, с трудом размыкая потрескавшиеся, иссохшие губы. Брат мгновенно подскочил с места, плеснул из стеклянного графина свежей воды в тонкую фарфоровую чашку и осторожно поднёс её к губам девушки, которая жадно припала к ней, делая большие глотки и морщась то ли от облегчения, то ли от боли. — Аккуратно, Софи, милая, не торопись, — пролепетала Александра Романова, постепенно приходя в себя от неожиданности и приблизившись к золовке, начала аккуратно, по-матерински заботливо, стирать краешком платка воду, стекавшую по её подбородку. — Я жива…? — уже более отчётливым, но всё ещё надсадным, неверящим голосом произнесла великая княжна, шокировано смотря на лица своих родных. Где-то в глубине своего измученного сознания она уже давно смирилась с мыслью о смерти и считала, что погибла там, на Сенатской площади, а всё, что происходило с ней потом – её личный ад, сотканный из худших моментов её жизни, где нет и проблеска чего-то светлого и хорошего.