Глава 3: Угасающая свеча

Софья принимала визиты лекарей, покоясь на подушках, словно хрупкая статуэтка, боясь лишний раз пошевелиться. Садиться ей еще не позволяли, опасаясь, как бы не разошлись швы, которые, словно предательски, то и дело напоминали о себе скудными кровотечениями. Но теперь, из уважения к приличиям, на ее ночную рубашку был накинут мягкий кашемировый халат. Он был щедро украшен тончайшим кружевом и изысканной вышивкой, согревающими как тело, так и дух, и оберегал от малейшего дуновения сквозняка, казавшегося теперь таким опасным для ее ослабленного состояния. Служанки, словно стайки встревоженных птиц, кружили вокруг постели. С особой осторожностью они обтирали её бледную кожу, сквозь которую просвечивали тонкие голубые вены, теплыми влажными полотенцами, стараясь не потревожить повязки. Осторожно умыли ее лицо, и уложили волосы в свободную, аккуратную косу, которая ниспадала на плечо, словно медная волна. Великая княжна, казалось, немного ожила, словно вернулась к ней искра жизни, но тёмные тени под глазами, печать усталости на лице, тусклый взгляд и болезненная серость кожи выдавали истинное состояние. Лейб-медик, подобно заботливому садовнику, хлопотал вокруг Романовой, словно вокруг самого ценного цветка, проверяя пульс и общее состояние, и повторяя как мантру, что ее возвращение к жизни – настоящее чудо, невероятное стечение обстоятельств. Однако, слова его звучали все тише, словно выдыхаясь вместе с надеждой. Он нервно теребил пуговицу на своем врачебном халате, бросая беспокойные взгляды на Николая, который, казалось, забыв обо всем мире, не сводил глаз с сестры. Большим пальцем он нежно поглаживал ее ладонь, словно боясь, что малейшее движение – моргнет, отвлечется – и она снова ускользнет в небытие. — Тем не менее… Ваше Императорское Высочество, я не могу с уверенностью сказать, что Ее Императорское Высочество сможет полностью восстановиться… Мы приложим все усилия, которые в наших силах, чтобы вернуть её к полноценной жизни, но, к сожалению, не так много шансов, что ее женский организм справится с подобным потрясением, – прокашлявшись, произнес старший врач, стараясь говорить уверенно, но в голосе его звучала сдержанная скорбь. Он невольно втянул голову в плечи, почувствовав на себе потемневший от гнева взгляд Николая Павловича. — Именно ее женский организм с этим и справится! Да и не могло здоровье бесследно исчезнуть за два года, проведенных в Англии! Я никогда в это не поверю! – словно взорвавшись, воскликнул будущий император, отчего Александра Федоровна, его супруга, с тревогой взглянула на него и успокаивающе погладила по плечу. – Ты ведь хочешь жить, сестрица? Ты же не откажешься от жизни? — Конечно, хочу, – прошептала Софья, медленно склоняя голову набок, и болезненная дрожь пробежала по ее телу от невольного напоминания о случившемся. Конечно, она хотела жить. Умирать оказалось невыносимо страшно, намного страшнее, чем она могла себе представить; она не желала снова пройти через этот ад. В ее потухших глазах вспыхнул слабый огонек, огонек надежды, который, словно хрупкая свеча на ветру, нуждался в поддержке. Придворные лекари, обменявшись многозначительными взглядами, сдержанно покивали, поджав губы. В их глазах читалась невысказанная тревога, которую они, словно страшный секрет, старались уберечь от посторонних глаз. С тяжёлым вздохом они попросили императорскую чету покинуть покои, объяснив, что больной необходима обработка раны и наложение новых повязок. Николай и Александра не стали противиться, лишь окинули Софью полными заботы взглядами, быстро попрощавшись. Девушка удостоилась нежного поцелуя в щеку от невестки и ободряющего потрепывания по голове от брата-близнеца, после чего осталась наедине с лекарями, настороженно, как загнанный зверь, глядя на их приближающиеся фигуры. Софья с ужасом ожидала мучительной боли, сравнимой с той адской агонией, что она испытала на Сенатской площади. Тогда ей казалось, будто что-то разрывает ее изнутри, немилосердная боль пульсирующей волной распространялась по всему телу, лишая возможности дышать. Кровь лилась так обильно, словно вся ее жизнь утекала вместе с ней, оставляя лишь зияющую пустоту. Однако, разжевав предложенные сухие листья опиума, она почувствовала, как тело словно наливается ватой, отдаляясь от реальности, и врачебные манипуляции ощущались теперь как нечто чужое, далёкое, не причиняющее нестерпимого страдания. Тогда, во время перевязки, она впервые увидела, во что превратился ее стан: грубо зашитый, с видимой спешкой, предпринятой в отчаянной попытке остановить кровотечение и предотвратить губительное проникновение инфекции, большой участок кожи, весь в запекшейся крови и множестве маленьких ран, с аккуратно наложенными швами. Софья с горечью осознала, что даже в самых благоприятных условиях заживления, на ее теле останутся некрасивые, гипертрофические рубцы, а то и вовсе, зловещие келоидные шрамы, напоминающие о пережитом кошмаре. Для женщины ее круга, где красота считалась чуть ли не священным даром, это было равносильно потере всего. Где-то на краю ее помрачневшего сознания мелькнула мысль, что теперь она точно никогда не выйдет замуж, даже если когда-нибудь этого захочет, и навсегда останется вдовой старого герцога, связанная с ним невидимыми нитями прошлого. Но эта мысль пропала так же быстро, как и появилась, ведь сейчас княжна поставила перед собой первостепенную, почти невыполнимую цель – свое полное восстановление. Так началась новая, бесконечная рутина Софьи Романовой: каждое утро, словно повторяющийся кошмар, начиналось с обмывания служанками, переодевания в теплые ночные рубашки и просторные халаты – ни о каких платьях, даже о легких ампирных нарядах, пока не могло быть и речи. Лекари наведывались каждый день, чтобы проверить состояние ранения, сбивали время от времени поднимающуюся температуру и поили ее растворённым в чае опиумом, когда боль становилась невыносимой, словно терзая ее душу и тело изнутри. Каждый раз они мрачно качали головами, видя, что ткани очень плохо срастаются, словно сама природа противится ее выздоровлению. На княжне всегда все заживало быстро, практически без следов, словно по мановению волшебной палочки; лейб-медик отлично это помнил, помнил ее детскую гордость и хвастовство, когда все бегали и разбивали коленки, а у нее раны заживали быстрее, чем у остальных. Теперь же, будто разгневавшись на свою хозяйку, регенерация совершенно отказывалась работать, обрекая тело на мучительные страдания и лишая возможности даже подняться с кровати. Николай с Александрой продолжали ежедневно навещать несчастную девушку, стараясь хоть как-то скрасить ее серые, печальные будни, наполненные болью и одиночеством. Они рассказывали новости из столицы, играли в шарады, даже пытались сочинять буриме, стараясь развеять мрачные мысли. Но от стихов Софья сразу мрачнела, яркие воспоминания отбрасывали тень на трагичную реальность, терзая ее душу. Они напоминали о разгульной молодости, о юных лицеистах, вернувших ей жажду жизни после траура по нелюбимому мужу, о тех беззаботных днях, которые, казалось, остались навсегда позади, погребенные под слоем крови и страданий. Так медленно, словно капли тягучего мёда, текли дни, сменяясь неделями, а затем и месяцами. Но здоровье, словно капризная птица, не спешило возвращаться в ослабленное тело. Края раны, наконец, начали срастаться, словно неохотно подчиняясь законам природы, и теперь Софья Павловна могла позволить себе короткое сидение на кровати, или даже сделать несколько неуверенных шагов по комнате, но не более. Тот пыл, то пламя жизни, что теплилось в ней вначале, постепенно угасал, словно догоравшая свеча в темной комнате. С каждым днем она видела всё меньше проблесков надежды на полное излечение и возвращение к прежней, беззаботной жизни. Ее все чаще посещали мысли о том, что она становится обузой для своей семьи, которая тратит на нее столько времени и сил, и тёмным пятном, навсегда запятнавшим репутацию правящей династии. Книги, которые приносила ей Александра Фёдоровна, полные романтических историй и захватывающих приключений, больше не трогали ее сердце. Даже последние новости и тонкости политики, о которых столь увлекательно рассказывал брат, не вызывали в ней прежнего интереса. К горячим сплетням, которыми услужливые служанки пытались развеселить госпожу, княжна стала равнодушна, словно душа ее отвернулась от мирской суеты, погрузившись в апатию и тоску. Тогда, после долгих бессонных ночей, проведенных в размышлениях, она обдумала наилучший, как ей казалось, вариант для себя и для всей семьи. Решение созрело в ее душе, словно терпкий плод, отравленный горечью отчаяния. Софья позвала прислугу и тихо попросила передать Нико, что хочет с ним поговорить. В ее голосе звучала такая тихая решимость, такая неизбывная печаль, что служанка, покорно склонив голову, поспешила исполнить ее просьбу, предчувствуя, что этот разговор может навсегда изменить их жизни.