Глава 8: В замке его рук

Николаю потребовалось невероятное усилие воли, чтобы не обрушить весь праздничный блеск бала в тот самый миг, когда он узрел, как Софья оседает на руках у начальника канцелярии. Толпа, прежде взбудораженно шумевшая, танцующая и веселившаяся, словно по мановению волшебной палочки, замерла, и сотни глаз, полных любопытства, впились в развернувшуюся драматическую сцену. Лишь когда император быстрым шагом направился к Бенкендорфу, народ, повинуясь негласному указу, предусмотрительно расступился склонив головы в знак уважения и трепета. Александр, словно окаменевший, поддерживал лишенную чувств Софью за талию, прижимая к своей груди. Из-за необъятного кринолина подхватить ее на руки, да еще и у всех на виду, представлялось задачей невыполнимой. Александра Федоровна, словно курица-наседка, прижимала к своей пышной юбке испуганных детей, которые наперебой спрашивали, что случилось с “тётей Софи”. Её взгляд, полный безграничного беспокойства, метался между мужчинами, столкнувшимися в немой схватке одними лишь глазами. Александр Христофорович, словно предчувствуя грядущую бурю, отчаянно взывал к благоразумию государя, стойко выдерживая потемневший взгляд Николая Павловича, который вначале пронзил его, а затем обжег и собравшихся дворян. Еле заметный, едва уловимый кивок Романова стал отмашкой для генерала. И словно раскат грома, прозвучал повелительный рык императора, обращенный к аристократам, призывавший их заняться своими делами и проявить уважение к члену императорской семьи. Александр, выждав, когда внимание к ним хоть немного ослабнет, бережно подхватил Софью Павловну на руки, сминая непокорный кринолин. Коротко кивнув Екатерине, уже маячившей у дверей, он направился к выходу из бального зала. В сумрачном коридоре его встретила бледная, но собранная фрейлина. Словно по заранее отработанному плану, она спешно провела мужчину в ближайшую свободную гостевую комнату, где шеф жандармов, нежно уложив Романову на вышитый диван, облегченно вздохнул. Катерина действовала быстро и умело. Ее тонкие пальцы ловко добрались до завязок корсета, ослабляя тугой плен. Затем, на пробу, она несколько раз легонько похлопала госпожу по щекам, но в ответ получила лишь тишину. Сердце девушки тревожно сжалось, и она дрожаще вздохнула. Стянув с княжны теплую, тяжелую мантию, аккуратно свернув ее и убрав на резное кресло, Катенька сняла с ее головы бриллиантовую диадему-кокошник с тончайшей вуалью, опасаясь, что она будет давить на голову. Драгоценность была бережно отложена на накидку. В это время Александр, отыскав в коридоре слугу, отдал ему четкий приказ немедленно привести лекаря. Когда тот, словно испуганная птица, умчался исполнять поручение, мужчина машинально похлопал себя по груди. Его пальцы нащупали во внутреннем кармане кафтана знакомые очертания портсигара. Отчаянно, до боли в зубах, захотелось закурить. Вина, клокочущая где-то в глубине души, за то, что поддался мимолетным эмоциям, из-за которых Софья теперь страдала, не давала покоя. Вернувшись в комнату, Александр замер на пороге. Екатерина Ивановна, забыв обо всех приличиях, сидела прямо на полу рядом с диваном, сминая свои пышные юбки, потому что не смогла сдвинуть с места тяжелое кресло. Она смотрела на княжну преданным, полным беспокойства взглядом, словно самый верный пёс, прижавшись виском к бедру девушки. Александр подошел к высокому окну, распахнул одну ставню, впуская свежий вечерний ветерок, и, достав портсигар, с тихим щелчком открыл его. Вынув из футляра одну сигарету, он подкурил ее от ближайшего канделябра. Дымил исключительно в сторону улицы, стараясь, чтобы табачный туман не проникал в комнату, не тревожил покой Софьи. Но даже ветер, казалось, не мог унести тоску и вину, поселившиеся в его душе. Софья очнулась, казалось, лишь мгновение спустя, хотя прошло не менее получаса. Растерянно моргая и с трудом фокусируя взгляд, она приподнялась, инстинктивно подхватывая руками ниспадающий, расшнурованный корсет. Ее глаза поднялись на лекаря, стоявшего рядом с угрюмым генералом. Тот, в свою очередь, как раз объяснял Александру, выдыхающему тонкую струйку сигаретного дыма, что состояние княжны стабильно и она скоро придет в себя. Врач, словно повторяя заученную мантру, говорил о тугом корсете на отвыкшем теле, затруднившем дыхание и нарушившем кровообращение, о перегреве от многослойности праздничных одежд и об общей хронической слабости, изнурявшей ее день ото дня. Теперь, когда сознание окончательно вернулось к Софье, разочарованный вздох сорвался с ее губ. Она снова испортила всеобщее веселье своей нелепой убогостью. Как тень, промелькнула мысль о том, что ее присутствие на балу - лишь фарс, неуместная декорация на фоне всеобщего великолепия. Придя в себя окончательно, Софья Павловна привлекла к себе внимание, и неловкость сковала ее, словно ледяной коркой, когда взгляды мужчин устремились на нее. Ее глаза заметались в поисках Муравьёвой, но нашли лишь кокошник и перчатки, аккуратно сложенные на спинке дивана. Доктор быстро повторно проверил состояние Софи и, убедившись, что она в порядке, поклонился и покинул их. Александр Христофорович приблизился, опуская руку с зажатой между пальцами сигаретой. У нее зачесался нос, и в груди заклокотало желание чихнуть. В миг, память воскресила забытое увлечение нюхательным табаком в юные годы. Сейчас, в этой гнетущей ситуации, в этом чувстве разочарования в самой себе, ей отчаянно захотелось вдохнуть терпкий запах никотина, забыться, отдохнуть от назойливой реальности. — Как вы себя чувствуете, ваше высочество? — спросил жандарм, склоняя голову. В его голосе, несмотря на привычную сдержанность, скользнуло не очень хорошо скрытое волнение. Он потер переносицу, будто пытаясь унять внезапную головную боль, и в последний раз с наслаждением затянулся, прежде чем потушить сигарету о принесенную услужливыми слугами серебряную пепельницу. — Сносно телу, но душе горько, — ответила Софья, неожиданно честно, все еще прижимая платье к груди. Слова сорвались с ее губ помимо воли, словно долго сдерживаемая исповедь. Покусывая губы, словно наказывая за свою откровенность, девушка многозначительно посмотрела на генеральский портсигар, который он вертел в руке. — Не поделитесь? — Вы курите? — удивление начальника канцелярии было искренним, хотя где-то в глубине души, он почему-то и подозревал, что в бурной юности она вполне могла перепробовать все прелести жизни вместе со своим братом или, возможно, где-то еще, в других тайных уголках ее прошлого. — Когда-то, в молодости, — уклончиво ответила Софья, стараясь скрыть нетерпение, клокотавшее внутри. — Так что? Она смотрела на него выжидающе, словно на спасителя, способного избавить ее от гнетущей тоски. Бок еще покалывал время от времени, одна из спиц, во время затягивания корсета, неудачно вонзилась в шрам, иногда доставляя дискомфорт. Но теперь, когда корсет ослабили, боль напоминала о себе лишь призраком, являющимся отголоском былой несвободы. — Не стоит, ваше высочество, у вас было затрудненное дыхание. Тем более, они с турецким табаком, – произнес Бенкендорф с легкими, почти неуловимыми, нравоучительными нотками в голосе. Он, словно повинуясь внутреннему порыву, спрятал портсигар обратно во внутренний карман кафтана, но, поразмыслив лишнее мгновение, снял его и бережно накинул ей на плечи, избавляя от необходимости постоянно поправлять платье, скрывая хрупкость ее фигуры под своей надежной защитой. — Переживаете обо мне? — колко вставила она, пытаясь отвести внимание от неконтролируемо краснеющих щек и собственной робости. Она судорожно хваталась за края мужского кителя, как за спасительную соломинку в бушующем море эмоций. — Да, — коротко ответил Бенкендорф, смотря ей прямо в глаза, будто пытаясь заглянуть в самую глубину ее души, и слегка прищуриваясь. Переживал ли он о ней как о своей подопечной, как о члене императорской семьи, или как о ком-то другом, более близком и дорогом, он еще не успел решить для себя. Эта мысль, словно электрический разряд, пронзила его сознание, заставив сердце биться чаще. — Не стоит, – прозвучало против ее воли, каким-то опустошенным, обреченным тоном. В этих словах слышалась боль, разочарование и глубокая, невысказанная тоска. – Скоро я покину императорский двор. Александр Христофорович непонимающе нахмурился, пытаясь разгадать подобно сложной головоломке. Затем, словно вспышка молнии, в его памяти промелькнуло воспоминание: как-то раз, после изрядной дозы вина и азартной игры в карты, император жаловался на нездоровое желание своей сестры исчезнуть из поля зрения семьи и всего светского общества после пережитой травмы. Тяжелые предчувствия заскребли когтями по его душе. — Коля разве не говорил, что вам не придется долго оберегать меня? — В ответ Софья Романова получила лишь отрицательное покачивание головы. – Мы с ним договорились, что у меня на полное восстановление есть время до коронации, это было его условие. Встану на ноги — останусь, не исцелюсь — уеду на Кавказ и перестану появляться в высшем свете, это уже было моим условием. Софья судорожно сжала юбку в руках, будто пытаясь удержать ускользающую реальность. Снова волна тошноты подступила к горлу от самой себя, от собственной слабости и бесполезности. Она испортила важнейший момент в жизни брата, превратив торжественный бал в драматическое представление, устроила жалкое шоу для змеиной публики, бесстыдно продемонстрировав свою уязвимость. Но ей не дали дальше предаваться самокопанию. Жандарм картинно скривился, цокнул языком и, вздернув бровь, прищурился. Великая княжна смотрела на него глазами, полными смирения с собственной судьбой, отрешенными и пустыми, словно в них давно погас свет. — Тошно смотреть на вас. Вы хоть сами видите, во что превращаетесь? – Разочарование, словно яд, сочилось из его уст. Его слова, словно пощечина, хлестнули по ее самолюбию. — Так не смотрите, раз увиденная вами картина вам противна, – уязвленно пробормотала Софья, кутаясь плотнее в кафтан, пытаясь спрятаться от его пронзительного взгляда, и опуская голову, будто бы признавая свою вину. — Зачем отворачиваться, если можно изменить? Вставайте. – Генерал протянул ей руку, предлагая спасение из темной бездны отчаяния. — Что? – Она уставилась на его ладонь, как на нечто нереальное, подобно призраку из другого мира. — Вставайте. Вы уничтожаете себя, – упорно продолжил мужчина, приглашающе качнув рукой, не опуская ее. — Нико попросил тебя повлиять на меня? Заставить остаться? Так вот знайте, что этого не бу… – разгневанно возмутилась Софья, отпихивая от себя ладонь Александра. Договорить ей не дали. — Это исключительно моя инициатива. Мне повторить в третий раз? – Он и бровью не повел, возвращая руку в то же положение. Его спокойствие и настойчивость обезоруживали. Ей ничего не оставалось, как растерянно вложить свою ладонь, трепещущую и неуверенную, в его. Его рука тут же плотно обхватила ее, словно сжимая в крепком замке, обещая защиту и поддержку. Александр Христофорович Бенкендорф не мог допустить, чтобы человек, столь дорогой сердцу императора, так легкомысленно прощался с нормальной жизнью, с собственной семьей. Он знал, что это событие станет тяжким ударом для Николая Павловича, выведет его из душевного равновесия. Не мог допустить, чтобы его друг, монарх их государства, забыл обо всем, предаваясь лишь печали об оборвавшей все связи и медленно чахнущей сестрице. Но теперь, в этой сложной игре мотивов, к прежним соображениям примешивалось нечто иное. Помочь Софье стало уже не только долгом преданного слуги, стремящегося угодить императору. В глубине его души зарождалось новое чувство – личное, искреннее, продиктованное не приказом, а порывом сердца. Желание видеть ее счастливой, видеть, как в ее глазах вновь зажигается огонь жизни, становилось все более властным и неодолимым.