Глава 9: Мирись, мирись, мирись

Катерина вернулась в тот самый миг, когда их руки соприкасались, и, словно пораженная молнией, задохнулась от возмущения. Она метала гневные взгляды в сторону Бенкендорфа, будто желая испепелить его, но генерал, казалось, не замечал этого шторма негодования, продолжая удерживать в своей руке ладонь Софьи, едва ли желая отпускать ее. Княжна обернулась через плечо, взглянув на свою преданную фрейлину. Ей стало неловко от скрытого соперничества, ощутимого в воздухе, но и убирать свою кисть она не спешила. От генерала исходил терпкий аромат табака, смешанный, как ей показалось, с бергамотом. Раньше Романова не обратила бы внимания на его парфюм, но сейчас, стоя так близко, эти запахи ударяли в нос, окутывая ее собой, как теплое покрывало. Простояв так еще несколько мгновений, они отдалились друг от друга, привычно занимая свои места: Софи - на мягком диване, Александр - в соседнем кресле. С того момента, как Муравьева вошла в комнату, они не обменялись и словом; великая княжна лишь украдкой бросала редкие взгляды на задумчивого жандарма. Катенька, точь-в-точь верный страж, быстро приблизилась с подносом, на котором красовались графин с водой с лимоном и изящный стакан, и поднесла освежающий напиток госпоже, усаживаясь рядом с ней и продолжая с неприязнью поглядывать на Бенкендорфа. Больше в бальный зал возвращаться Софья Павловна не захотела, хотя Екатерина предлагала это несколько раз. Александр Христофорович, принявший на себя теперь еще и роль ее личного реабилитолога, не возражал против того, чтобы они задержались в гостевой комнате подольше, позволяя ей отдохнуть и прийти в себя. Хотя девушке казалось, что он теперь совсем не даст ей покоя, стремясь контролировать каждый ее шаг. Так и просидели еще пару часов, каждый погруженный в свои мысли, пока в комнату вихрем не ворвался Николай Павлович, успокоившийся лишь тогда, когда своими глазами убедился, что его сестра оправилась от случившегося и чувствует себя сносно. Мужчина подошел к Софье, ободряюще сжал ее руку, останавливаясь у дивана, и невольно скользнул взглядом по генеральскому кителю, все еще прикрывающему плечи княжны. Романов промолчал, но странный, изучающий взгляд на жандарма все же бросил, словно пытался прочитать в его лице скрытые намерения. Тот встретил его спокойно, с невозмутимым достоинством, даже не шелохнувшись. — Как ты, милая? — заботливо спросил император, склоняясь к своей близняшке. Тяжелая мантия с тихим шелестом следовала за его движениями, подчеркивая высокий статус. — Уже лучше, Нико. Не беспокойся, — Софи сжала ладонь брата в ответ, стараясь улыбнуться ему, но улыбка получилась неловкой, натянутой. Мужской кафтан под пристальным взглядом Николая стал ощущаться чем-то чуждым, и она невольно повела плечами, пытаясь сбросить с себя это ощущение дискомфорта. — Я рад, — нежность и беспокойство звучали в его голосе, прекрасно раскрывая его истинные чувства. — Но мое состояние в данный момент не отменяет нашего первоначального уговора, — хоть в начале фразы княжна и смотрела императору прямо в глаза, пытаясь отстоять свою точку зрения, но потом, под осуждающим, тяжелым взглядом, не сдержавшись, отвела взор в сторону, чувствуя себя виноватой. Теперь Софья встретилась с таким же осудительным, строгим взглядом Александра, и невольно шумно выдохнула, чувствуя себя загнанной в угол. — Конечно, но ты ведь чувствуешь себя намного лучше! Лейб-медик заверил, что ты полностью здорова, осталось лишь вернуть тебя в привычную колею, — ворчал Николай Романов, явно начиная испытывать раздражение, но пока еще сдерживая свой гнев. — Я испортила твою коронацию, — более уверенно произнесла она, чувствуя, как внутри вновь разгорается пламя стыда. Катенька, сидящая рядом, возмущенно фыркнула, скрестив руки на груди, выражая свое недовольство. — Ты просто потеряла сознание, вызвав всеобщее беспокойство. Ничего не было испорчено, — возразил император, сердито сдвинув брови. — Но… — девушка готова была перечислить сотню доводов, почему ее возвращение ко двору — плохая идея. Хоть рассудительная часть сознания и подсказывала, что в произошедшем нет ничего трагичного, такое могло случиться с каждым, эмоции продолжали брать верх, затмевая разум. Внутренний голос упорно твердил о том, как ей отвратительна собственная слабость, неспособность вернуться к нормальной жизни, но она ничего не могла поделать. Другой голос, словно принадлежащий чужому человеку, постоянно перебивал ее собственные мысли, внушая, что ничего уже не будет как прежде, и лучше действительно покинуть дворец, чем оставаться и создавать сложности окружающим. Однако теперь, еле слышным шепотом, к этим голосам добавился бархатный мужской баритон, уверяющий, что все непременно наладится. — Какие еще “но”, Софи? Разве редкость, когда дамы падают в обморок, особенно на балах? В зале было так душно, что в этом нет ничего удивительного! — Николай Павлович начинал повышать голос; в его интонациях слышались недоумение и досада. — Общество станет обсуждать этот случай, это наложит отпечаток. Мне действительно будет лучше уехать, — объяснила Софи, положив свою ладонь поверх нервно постукивающих по подлокотнику пальцев брата, пытаясь его успокоить. — Хватит пытаться скрыться от проблем! Тем самым ты только усугубляешь ситуацию! — воскликнул Нико, выдергивая руку из ее хватки и с силой ударяя по спинке дивана, отчего девушки испуганно вздрогнули. Он так сильно сжал челюсти, что казалось, его зубы вот-вот раскрошатся от напряжения. — Я стараюсь ради тебя! Сейчас я только омрачаю твой образ, брат, — воскликнула Софья, вскакивая с места и прижимая к груди корсет, словно пытаясь защититься от невидимой угрозы. Которой и не было. Ее глаза наполнились слезами, готовыми хлынуть потоком. Кажется, с момента восстания она не проронила ни единой слезинки, и теперь, спровоцированные ссорой с братом, слезы подступили к горлу, сдавливая его. — Не нужно ничего делать ради меня! Меня и так все устраивает! Просто будь рядом, разве я многого прошу? Или тебе настолько тошно во дворце? — Романов в смятении растрепал тщательно уложенные волосы, запуская пятерню в них и слегка дергая, явно пытаясь успокоиться. Он зарычал, хватая сестру за плечи и слегка встряхивая ее, а затем замер с детским испугом в глазах, когда первая слеза сорвалась с ресниц близняшки и покатилась по щеке. Софья растерянно сморгнула слезы и судорожно, прерывисто вздохнула, закусывая губу, пытаясь унять дрожь, охватившую ее тело. Она подняла покрасневшие глаза на Николая, и их разговор продолжился без слов, наполненный тяжелыми, укоряющими взглядами и упрямо сжатыми устами. Катенька, испуганно вжавшись в спинку дивана, нервно теребила пальцами складки своей юбки, точно ища в этом успокоение. Софи коснулась руки брата кончиками пальцев, словно прося прощения, и высвободилась из его хватки. Он не стал препятствовать. Княжна не заметила, как ее плечо невольно коснулось груди генерала, который, встревоженный накалом страстей, поднялся со своего места и теперь хмуро наблюдал за ссорой Романовых, будто оценивая обстановку перед решающим сражением. Она повернула голову к Александру, замирая рядом с ним, словно ища защиты и поддержки; тот безмолвно поправил китель на ее плечах, будто укрывая от невзгод, и бросил твердый взгляд на императора. — Ваше Императорское Величество, вам обоим следует успокоиться, сейчас вы только раните друг друга. И, Вы, Николай Павлович, пугаете дам, — произнес Бенкендорф, нарушив тишину своим спокойным, но властным голосом. Романовы одновременно повернулись к нему, пораженные его дерзостью, и генерал замолчал, немного растерянно нахмурившись, осознав, что перешел границы дозволенного. — Вас никто не просил вмешиваться! Вас это совершенно не касается! — выкрикнула Софья Павловна, чувствуя, как ускользает от нее ощущение приятного покоя, возникшее рядом с жандармом. Стало холодно и неуютно, словно ее лишили тепла. Атмосфера в комнате сгущалась, точно предвещанная гроза. — Я проявил дерзость, прошу прощения, но не мог оставаться в стороне, видя ваше смятение, — Александр Христофорович проводил взглядом ускользающую от него девушку и привычно проигнорировал все ее язвительные слова, все равно давно привыкнув к ее колкостям. — Вы оба покиньте гостевую. Немедленно, — прогремел император, указывая на дверь с таким видом, словно смельчак только что совершил государственную измену. Екатерина Муравьева, будто подброшенная, моментально вскочила с места, готовая покинуть комнату, Бенкендорф же остался стоять, непоколебимый, как скала, даже не шелохнувшись. — Ваше Величество… — генерал с тревогой смотрел Николаю в глаза, пытаясь донести до него свои мысли. Он впервые видел близнецов настолько разъяренными. Обычно между ними царило взаимопонимание и согласие, а теперь оба, отличаясь неуступчивым нравом, вступили в ожесточенную схватку и, казалось, не собирались примиряться, желая высказать друг другу все накопившиеся обиды. Такое положение дел не на шутку тревожило Александра, поэтому он хотел предпринять еще одну попытку разрядить обстановку. — Гнев императорский на себя навлечь желаете или что? Николай Павлович никогда зла госпоже не причинит! Но остальным под их горячую руку лучше не попадать! — прошипела свитская фрейлина сквозь зубы и вцепилась в его предплечье, словно пытаясь удержать от безрассудного шага, стараясь вывести к выходу. Кажется, она впервые испытывала беспокойство за шефа жандармерии, а не просто осыпала его колкостями, выражая свою неприязнь. — Я сказал вон! Смеешь ослушаться моего приказа, Александр? — темные от гнева глаза Романова уперлись в непоколебимого начальника канцелярии с повисшей на его руке фрейлиной. Брови старшего мужчины в ответ лишь опустились вниз, изгибаясь, ровно на мгновение выражая глубокую обиду и сожаление о происходящем. Генерал, не сказав ни слова, отошел от них, бережно поддерживая под руку бледную Катеньку, озабоченно глядящую на свою госпожу, и покинул гостевую комнату, подчиняясь приказу. Так они и замерли, словно преданные стражи, у высоких дверей, пока по ту сторону раздавались крики и ругань, эхом разносящиеся по просторному помещению. Что-то с глухим стуком упало, разлетаясь по полу с тихим дребезжанием, отчего Александр Христофорович невольно вздрогнул, будто ощутив этот удар на себе. — Всё в порядке, ваше Высокопревосходительство. Кто-то из них просто что-то задел в порыве гнева; у госпожи порой такое бывает, значит, его величество тоже этому подвержен, — поспешила успокоить Катерина, стараясь скрыть собственную тревогу. Возможно, ее неприязнь к угрюмому генералу начала потихоньку смягчаться, когда она видела его искреннее волнение за благополучие Софьи. Но это вовсе не означало, что он ей теперь симпатичен. Теперь, в подтверждение этих слов, послышался звонкий удар и приглушённые, глухие чертыхания, свидетельствовавшие о накале страстей. Спустя пару минут все стихло, и Нико вылетел из комнаты, раздраженно стряхивая пепел с плеча и, не сказав ни слова, быстрым шагом скрылся за углом коридора, явно отгоняя от себя тягостные мысли. Екатерина и Александр, преисполненные беспокойства, заглянули в гостевую, и взгляды их сошлись на фигуре Софьи Павловны, стоявшей в центре комнаты, с тлеющей генеральской сигаретой, зажатой меж тонких пальцев. Одинокая серебряная пепельница, оставившая за собой серый след на паркете, валялась у стены, словно безмолвный свидетель произошедшего. Разбитый стакан с остатками воды и лимона, осколки которого разбросало по столику, образовал небольшую лужицу, отражавшую свет, будто слезы. Девушка глубоко затянулась, вызывающе вскидывая бровь в ответ на недовольный взгляд Александра Христофоровича, и язвительно улыбнулась, подобно брошенному вызову. — Не возражаете, ваше Высокопревосходительство? Ну и славно, — пролепетала княжна неприятно-приторным голоском, бесстыдно хлопая ресницами. Ее глаза все еще были воспаленными, но слез в них уже не наблюдалось. Напоминанием о недавней буре осталась лишь смазанная пудра. Выдохнув сизый дым, Софи кивнула своей фрейлине, и та моментально, подхватив пышные юбки, оказалась рядом с госпожой, внимательно оглядывая обстановку и не забыв бросить на оставшегося в дверях жандарма странный взгляд, пытаясь уловить его эмоции. — Распорядись собрать вещи, Катя. Мы не задержимся в Москве и скоро вернемся в Петербург, — отчеканила Софья Павловна, докуривая сигарету и незамедлительно выкидывая ее в предложенную безмолвным, как тень, слугой новую пепельницу. — А после…? — робко спросила Муравьёва, с надеждой заглядывая в глаза Софьи, точно надеясь услышать то, чего жаждала ее душа. Хоть и готова была она поехать за великой княжной куда угодно, но ей хотелось, пусть и немного эгоистично, чтобы они остались в столице империи. Здесь было весело, город никогда не спал, и здесь оставался адъютант генерала, Григорий, приглянувшийся ей. — Никуда. Я остаюсь в Северной Пальмире. Пока что, — раздосадованно проворчала Романова, доставая из изящного портсигара новую сигарету с намерением выкурить еще одну, пытаясь унять гнетущее беспокойство. Завершить начатое ей не позволили. Уверенная мужская рука перехватила ее запястье, осторожно извлекая футляр и с тихим, щелкающим звуком закрывая его, словно ставя точку в ее бунте. Девушка бросила на Александра разгневанный взгляд, но тот лишь слегка склонил голову набок и приподнял брови, пожимая плечами. — Кажется, в наш с вами уговор, ваше императорское высочество, входило возвращение к здоровому образу жизни, а не возобновление пагубных привычек, — мужской голос прозвучал отчужденно и холодно, как зимний ветер, обдающий ледяным дыханием. — Я могу делать все, что пожелаю! Вы не имеете права меня контролировать! — Софья Павловна вновь начала сердиться, словно капризный ребенок, которому не дали желаемое. Она резко подалась вперед, намереваясь выхватить злополучный портсигар. Мужчина убрал руки за спину, и они замерли в напряженном противостоянии, практически прижавшись друг к другу, словно в танце. Катенька, стоявшая позади, ошеломленно и резко выдохнула, прижимая ладони к груди, явно опасаясь, что ее сердце выскочит от волнения. Бенкендорф склонился, не отрывая пристального взгляда от глаз княжны, и столь же едко усмехнулся, подражая ее поведению, словно зеркало, отражающее ее бунтарский дух. — Я следую неоспоримому императорскому указу и отвечаю за вашу безопасность, а следовательно, и за здоровье. Так что, я вполне имею право контролировать ваши пристрастия, — тихо пророкотал Александр Христофорович, выпрямляясь и делая шаг назад, вновь восстанавливая дистанцию, требуемую приличиями, нарушенными в порыве страсти. Больше они не обменялись ни единым словом, как если бы между ними пролегла невидимая стена. Спустя несколько дней вся императорская чета и их приближенные вернулись в Петербург, уставшие от душной атмосферы Москвы. Было решено провести все последующие жаркие дни в прохладном и живописном Петергофе, наслаждаясь свежим воздухом залива. Хоть ссора и была громкой, полной резких слов, близнецы, столь же вспыльчивые, сколь и отходчивые, были слишком горды, чтобы первыми сделать шаг к примирению и принести извинения. Так и жили они целую неделю, практически не пересекаясь, а если и сталкивались, то молча и стыдливо поглядывали друг на друга, стараясь избежать встречи взглядами, словно провинившиеся дети. Возможно, это затянувшееся молчание продлилось бы и дольше, как в детстве, когда обиды могли длиться неделями, если бы Александра Федоровна, уставшая от унылых лиц родственников, не подговорила Катеньку вывести Софью на прогулку в парк, а сама, под благовидным предлогом, тоже вывела мужа на променад. Пересекшись взглядами, девушки, сговорившись без слов, незаметно удалились, оставляя близнецов наедине. Императрица напоследок ободряюще похлопала Николая по плечу, и тот взглянул на нее с такой надеждой, словно ребенок, которого мама впервые оставила одного. Сашенька всегда удивлялась тому, как эти двое умудрялись сочетать в себе качества абсолютно серьезных и властных людей, поражающих своим незаурядным умом и руководствующихся исключительно разумом, и одновременно с этим оставаться капризными, избалованными детьми, не желающими принимать то, что им не нравилось и идущими на поводу у эмоций, как марионетки. Сначала царило долгое молчание, нарушаемое лишь шелестом листвы и пением птиц, никто не желал первым переступать через себя, смирять гордость и признавать вину, но потом, не выдержав этой гнетущей тишины, Софья Павловна протянула брату руку, выставив мизинец, предлагая перемирие, сдвинув брови домиком и, закусывая губу, выдавала свой внутренний порыв. Тот вздрогнул, растерянно заморгал, а затем озарился лучезарной улыбкой, схватил своим мизинцем ее и, не в силах сдержать порыв чувств, притянул сестру к себе, обнимая и не расцепляя их пальцев, словно опасаясь, что она вновь ускользнет. — Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись, — приглушенно прошептал Нико, прижимаясь щекой к макушке Софи, вдыхая знакомый цитрусовый аромат ее духов, который переносил его в лучшие годы, когда они были неразлучны. Где-то у него на груди раздался тихий, еле слышный смех, точно повторяя его мыслям. — А если будешь драться, то я буду кусаться! — вторила ему девушка, мягко улыбаясь, вспоминая лучшие моменты своего детства. Этому детскому стишку, казалось бы, давно забытому, их научила Вера Николаевна Скрипицына, воспитательница ее братьев, когда те в очередной раз поссорились и не могли усидеть на уроке. На удивление, после этой незатейливой “мирилки” мальчики сразу притихли и перестали толкать друг друга. Потом через время, маленький Нико, после размолвки с сестрицей, неожиданно протянул ей мизинец, и громко произнес знакомый стишок, выжидающе уставившись на близняшку, намекая, чтобы она все повторила. И девочка повторила. С тех пор они делали так каждый раз, когда ругались, даже повзрослев, когда, казалось бы, такие детские традиции давно должны были стать лишь отголосками минувшего. Осталась лишь одна неразрешенная проблема: своим недостойным поведением она, оказалось, обидела Александра Христофоровича. С Романовым, как ни странно, они уже помирились, сражаясь на теннисном корте, выплескивая негативные эмоции. Николаю оказалось намного проще понять и признать резкие слова в сторону своего друга, чем осознать причины поведения сестры. Бенкендорф вновь обернулся в образ молчаливого, хмурого жандарма, посвятившего себя без остатка работе, шурша исключительно бумагами, словно желая скрыться от реальности. Они даже перестали обмениваться малозначительными фразами, хотя, по странному стечению обстоятельств, все еще встречались за столом. Княжна понимала, что нужно извиниться перед Александром, но два признания своей вины за такой короткий промежуток времени наносили сокрушительный удар по ее уязвленному самолюбию, заставляя испытывать неловкость. Однако Софья Павловна, словно переступив через невидимый порог, все же смогла пересилить себя, подавив гордость и самолюбие. Не хотелось признаваться даже самой себе, но она ощущала острую нехватку в их словесных баталиях, в которых искры летели во все стороны, в его приятном баритоне, вызывавшем целую бурю мурашек, и в тихом, хриплом смехе генерала. Последнее принять было труднее всего, точь-в-точь признать поражение. Романова тщательно запрятывала эти мысли за семью замками своего разума, упорно отрицая даже намек на то, что начала испытывать привязанность к угрюмому шефу жандармерии. Дождавшись того момента, когда Катенька, вся сияющая от счастья, убежала на свидание с молчаливым, но надежным Григорием, адъютантом Бенкендорфа, девушка, словно крадущаяся кошка, неслышно приблизилась сзади к поглощенному работой начальнику канцелярии и заглянула в папку через его плечо, склонившись над ним, якобы желая разделить его занятие. Шелковистые края ее домашнего халата, будто бы случайно, скользнули по ткани его рубашки, но непреклонный мужчина даже не удостоил ее взглядом, оставаясь невозмутимым. Однако Софья все равно заметила, как напряглись его плечи и челюсть, словно он сдерживал бурю эмоций, готовых вырваться наружу. — Сильно заняты? Не желаете ли прогуляться по саду? — словно ничего не произошло, завязала беседу Софи, стараясь не выдать собственную неуверенность в голосе. — Вы приглашаете меня на шпацыр? — бесстрастно ответил Бенкендорф, но бровь его едва заметно дрогнула, выражая явное удивление, словно в его планы не входила эта неожиданная просьба. — Да, хочу вдохнуть свежего воздуха и, возможно, отобедать на свежем воздухе, — продолжала она, пытаясь придать голосу твердости, сложив руки на спинке его кресла, будто ожидая приговора. — В таком случае, вам лучше дождаться госпожи Муравьевой, ваше императорское высочество. Она будет более подходящей компаньонкой для беззаботных прогулок, — Александр поправил очки, не отрывая взгляда от документов и перелистывая очередную страницу, шокируя великую княжну своим отказом, словно ударом обуха. — Разве вы не говорили, что должны изменить мое унылое существование? — растерянно пробормотала Софья Павловна, хлопая ресницами, как если бы пыталась очнуться от кошмара, и обошла мужчину, чтобы встать напротив, уперев руки в бока в тщетной попытке казаться грозной, хотя в ее глазах сквозило лишь замешательство. Никогда в жизни ни один мужчина не осмеливался отказать ей. — А разве вы не изрекли мне, что я не должен вмешиваться в вашу личную жизнь? — жандарм, наконец, отложил документы на стол, словно обретя долгожданную свободу, и поднял взгляд на Романову, вскинув бровь. Но хмурое выражение лица стало постепенно смягчаться, предвещая благоприятный исход. — Агх! Неужели сложно понять, что я пытаюсь… — Софья замешкалась, отворачиваясь, чувствуя, как к щекам приливает жар, а кончики ушей покраснели, словно бутоны роз. Княжну раздражало, что мужчина явно водил ее за нос, словно кошка, играющая с пойманной мышью. — Извиниться? — учтиво подсказал Александр Христофорович, улыбаясь одними лишь глазами, уже не пытаясь пытаясь скрыть ликование, и сложил руки на груди, продолжая ожидая признания. — Да! — воскликнула Софи, вновь обернувшись к начальнику канцелярии, и хмуро взглянула на его повеселевшее лицо, пытаясь понять его истинные намерения. — Мне и за его Величество пришлось договаривать слова раскаяния. Не перестаю удивляться, насколько вы одинаковые, — по-доброму уколол он сразу обоих близнецов, подчеркивая их поразительное сходство, и поднялся, снимая очки, демонстрируя что к работе не вернется. — Значит, вы не сердитесь? Вы согласны пойти прогуляться? — уточнила великая княжна, прищурив глаза и скрестив руки на груди, выжидая окончательного решения. — Как посмел бы я гневаться на вас, ваше высочество? Да и как ваш верный страж осмелится отказаться от приказа сопровождать вас? — бархатисто-покладисто произнес взрослый мужчина, лукаво прищуриваясь в ответ, словно замышляя что-то, и деликатно поправляя спавший от резких движений рукав халата, будто случайно касаясь кожи, вызывая приятный трепет. — Это не приказ… это просьба, — непривычно робко прошептала Софья Павловна, смущенно опуская взгляд. Сердце загрохотало в груди, вспоминая давно забытые чувства, вызывая странный прилив тепла. Перед глазами невольно промелькнули картины из прошлого: рыжие непослушные кудри, белозубая улыбка и небесно-голубые, всегда жизнерадостные глаза. Захотелось зажмуриться, чтобы сохранить в памяти этот образ, но она сдержалась. Он потонул в терпкости табака и глубоких глазах цвета дуба, оставив лишь приятное послевкусие. — Тогда я с величайшим удовольствием исполню ее, но лишь при условии, что вы смените свой утренний туалет на более подходящее платье. Без корсета, разумеется, чтобы прогулка не превратилась в мучение, — и в очередной раз шеф жандармов, мастер игры словами, оставил последнее слово за собой, покорив сердце великой княжны.