Глава 11: Горький привкус счастья

Она отважилась на отчаянный шаг, рискуя всем, решившись посетить знаменитый на весь Петербург салон княгини Голицыной. Там, в этой богемной атмосфере, было легче всего затеряться, скрыть свою истинную личность под маской, хотя Софья и подозревала, что проницательная Авдотья Ивановна непременно узнает в молодой леди члена императорской семьи. Ее гостеприимное поместье посещали самые разнообразные слои общества: здесь надменные вельможи, умудренные опытом дипломаты и блистательные светские львы непринужденно встречались с талантливыми музыкантами, дерзкими писателями и гениальными художниками. Главным критерием отбора была не родовитость и положение в иерархии двора, а образование и бойкий, неутолимый ум. В силу мрачного предсказания Ленорман, сулящего ей неминуемую смерть в ночное время, эксцентричная хозяйка открывала двери своего салона только после десяти часов вечера, и Софья с робкой надеждой полагала, что в резких тенях, причудливо отбрасываемых мерцающими свечами, ее образ смажется, станет менее узнаваемым, и как можно меньше людей отметит ее очевидное сходство с великой княжной. Представившись графиней Софьей фон дер Шуленбург, девушка написала княгине Голицыной учтивое письмо, изъявив свое искреннее желание посетить один из ее вечеров. Какое-то время они вели оживленную переписку, и, видимо, окончательно удовлетворившись свободомыслием и пытливым умом будущей гостьи, Авдотья Ивановна благосклонно послала ей персональное приглашение. Долго еще Софья Павловна задумчиво вертела в руках искусно украшенную членскую карточку, будучи не до конца уверенной в правильности принятого ею решения. Но, когда княжна взглянула в зеркало и увидела в отражении измученную юную даму, словно заточенную в бесконечных, душных слоях черного траурного платья, безжалостно лишенную даже права покинуть угрюмые стены опостылевшего дворца, ее решимость окрепла. Софья не просила прощения у покойного мужа, когда верная Катенька, единственная из многочисленной свиты уведомлённая о её дерзкой вылазке, умело затягивала тесный корсет, а багряное солнце уже неумолимо клонилось к горизонту. Чем меньше людей будет осведомлено о этих тайных передвижениях, тем лучше будет для всех. Не хотелось извиняться и когда она уже сидела в простой, неприметной карете с плотно задернутыми шторами, умело управляемой молчаливым старым кучером, которого в последний момент разбудила Шарлотта Ливен, случайно встретившая свою воспитанницу в полумрачном коридоре. Пожилая мадам не стала бранить непутевую княжну, лишь строго посмотрела на румяную и нарядно одетую девушку, не сводящую с недовольной гувернантки огромных, умоляющих глаз, а потом тяжело вздохнула и с тех пор молчаливо прикрывала каждый ее рискованный побег, становясь ее невольной соучастницей. Кажется, правильное воспитание все-таки заставило ее выразить минутное сожаление, когда Романова переступила порог салона, но это была столь мимолетная мысль, что она даже не заострила на ней свое внимание. Великую княжну тут же окружила чарующая музыка, веселый звон хрустальных бокалов и громкие, оживленные голоса. Воздух был густым, тяжелым от смешения десятков изысканных ароматов дорогих парфюмов и терпкого запаха горящего воска, но только здесь, в этом бурлящем котле страстей, Софья наконец-то смогла вздохнуть полной грудью и свободно расправить свои ссутуленные плечи. Английский Альбион словно наконец-то разжал свои ледяные пальцы на ее горле, освобождая, и отпустил в родную, такую желанную стихию — бурную, увлекательную светскую жизнь. Юная княжна не старалась притворяться робкой и жеманной. Она сияла уверенностью, излучая грацию и элегантность в каждом своем движении. На нежно-зеленом, как молодая весенняя листва, ампирном платье из газовой ткани, богато украшенном искусной вышивкой, красиво отражались теплые блики горящих свечей. Атласные туфельки в тон, на небольшом изящном каблучке, ступали по дорогому паркету почти бесшумно, когда Софи, грациозно порхая, проскальзывала мимо других гостей, держа в тонких пальцах изысканный бокал шампанского. Небольшие и изящные украшения, дополнявшие её наряд, состояли исключительно из речного жемчуга. Его нежный перламутр выгодно оттенял фарфоровую белизну кожи, они тихо позвякивали при каждом движении, едва касаясь друг друга. Княжна, как полагалось светской даме, галантно здоровалась с каждым присутствующим, изящно подавая мужчинам руку, облаченную в длинную перчатку из тончайшего шелка, а с другими дамами обменивалась лукавыми полуулыбками, едва заметными за веерами. Романова, казалось, сошла с полотен великих мастеров: очаровательные, игривые кудрявые локоны, обрамляли ее восхитительное лицо, а высокий, искусно уложенный пучок был украшен живыми, благоухающими цветами. Род Шуленбург, который выбрала Софья, был достаточно состоятелен, но в то же время далек от шумного столичного общества. Это позволяло девушке блистать на вечерах дорогими тканями и изысканными украшениями, не привлекая при этом к себе излишнего подозрения. Непринужденные, свободные беседы лились из каждого угла, окутывая все вокруг. Девушка блистала незаурядным умом в компаниях молодых дворян, обсуждая с ними самые разные темы: от сложных вопросов науки и искусства до незначительных, но увлекательных политических интриг и пикантных сплетен. Со старшим поколением Софья благоразумно держала дистанцию, чтобы ненароком не выдать себя. Княгине Голицыной новая гостья явно пришлась по душе, она рассматривала девушку слишком пристально, долго и внимательно, постукивая изящным веером по подбородку, словно раздумывая над сложной загадкой. — Давно пора твоему славному роду выходить на большую сцену. Может, еще какие неограненные бриллианты, помимо тебя, припрятали? — многозначительно и хищно однажды произнесла Авдотья Ивановна, грациозно приближаясь к девушке в один из вечеров. Аристократы, собравшиеся вокруг, согласно закивали головами: а ведь и впрямь, красива, почти ровня самой великой княжне, умна, да к тому же совсем не боится вольнодумствовать, высказывая собственное мнение. — А может быть, я просто особенная? — Софья Павловна вдруг уловила в слегка насмешливой интонации женщины что-то необычное, неявное. Та словно разыгрывала сложный спектакль, явно испытывая юную леди, проявляя к ней неподдельный интерес. Поэтому девушка, не теряя самообладания, решила показать себя нарциссичной эгоисткой, и тем самым ненавязчиво отвлечь внимание от своей семьи, от истинных причин ее таинственного появления в салоне. Княгиня, казалось, вновь осталась довольна полученным ответом и лукаво улыбнулась, как сытая кошка. — Острозубая… это хорошо, это похвально. Не пропадешь, непременно пробьешь себе дорогу в жизни. Чтож, отдыхай и развлекайся. Ты ведь, собственно, за этим ко мне и попросилась, не так ли? Сюда приходит множество интересных молодых людей, глядишь, кто-то из них и тебе по вкусу придется! — женщина обвела взглядом присутствующих. Юноши вздернули подбородки, явно стараясь показать себя в лучшем свете после подобного заявления. Софи вдруг задумалась, может той было крайне необходимо понять, способна ли девушка держать образ в различных, нестандартных ситуациях, что она уже давно разгадала, кто на самом деле перед ней. Дворяне, внимательно наблюдавшие за происходящим, одобрительно улюлюкали, а несколько молодых парней, восхищенные столь смелым поведением, даже фривольно подмигнули прекрасной Романовой. Больше Авдотья Голицына не втягивала ее в личные беседы. Но проницательные глаза светской львицы, невзначай, часто наблюдали за великой княжной, словно за диковинной зверушкой, заточенной в золотую клетку. Однако, даже если хозяйка салона и догадалась о ее истинном происхождении, она, по всей видимости, никому не собиралась выдавать эту тайну. Письма-уведомления от княгини Голицыной исправно, раз за разом, продолжали направляться по адресу якобы арендованной квартиры, и верная Муравьёва, перехватывала их еще на почте, искусно маскируя среди остальной корреспонденции, доставляемой во дворец. В салоне же к ней по-прежнему относились как к удивительной, но, все же, провинциальной графине, вызывающей всеобщий интерес. Так, однажды вечером столь любимое многими общественное собрание почтили своим присутствием молодые, подающие надежды выпускники лицея: пылкий Иван Пущин, харизматичный Константин Данзас и, конечно же, гениальный Александр Пушкин. Друзьям молодого поэта крайне хотелось, чтобы он произвел неизгладимое впечатление на взыскательную публику, и они, подбадривая, подтолкнули его к чтению своих стихов. Зрители отреагировали неоднозначно: кто-то млел от восторга, внимая каждому слову, кто-то, напротив, недовольно кривил нос, выражая свою немилость. Софья внимательно слушала, проявляя искренний интерес к творчеству юного дарования, тихо переговариваясь с милой баронессой Таисией Клодт об этом смелом дебюте. Они познакомились совершенно случайно, во время азартной игры в штосс. Тася тогда с досадой проиграла Софье Павловне забавную, искусно сделанную маленькую фигурку лошади из глины, созданную руками ее младшего брата, в будущем талантливого скульптора Петра Карловича Клодта. Никто из молодых парней тогда всерьез не заинтересовал ее, да и вообще, на тот момент, Софья уже несколько вечеров коротала время за игривым флиртом, за «игрой в любовь», вместе с остроумным князем Петром Вяземским. Он передал ей карточку с изящно выведенной незабудкой еще во время первого приёма и покорно, с явным нетерпением ждал ее ответной реакции. А она, окинув внимательным взглядом молодого поэта и немного поразмыслив, бросила на него как-то раз загадочный взгляд из-под густых ресниц и легко, едва заметно, коснулась своей щеки изящным веером. Таисии Карловне же очень приглянулся Костя. Она прятала порозовевшие щеки за широко раскрытым веером, опасаясь выдать свои чувства, когда молодые люди начали активно знакомиться со всеми присутствующими. Внимание Пущина, словно магнитом, почти сразу же приковала к себе «рыжеволосая нимфа», как великую княжну уже успели окрестить, но та демонстративно игнорировала его, всем своим видом показывая безразличие. Она неизменно отвергала его открытки, всегда выбирала Петра Андреевича, если вдруг они оба выпадали ей в качестве партнеров для игр или танцев. Но молодой лицеист нисколько не обижался, ведь такое поведение лишь сильнее разжигало его пылкие чувства. Ему отчаянно хотелось добиться расположения прекрасной дамы, сломить ее неприступность, завоевать ее сердце. Князь был женат, что, безусловно, являло собой неприятный, горьковатый осадок, но он, клятвенно уверял, что его супруга была вполне терпима к его легким увлечениям на стороне, и это, как ни странно, даже в какой-то степени укрепляло их брак. Быть любовницей совершенно не хотелось, но и по-настоящему серьезные отношения с дальнейшими обязательствами Софье также были совершенно не нужны. Она жаждала ярких эмоций, пылкой страсти, незабываемых, головокружительных впечатлений, бьющих через край. И Пётр, безусловно, их давал… но, увы, в недостаточной мере. Он посвящал ей вдохновенные стихи, был оживлен и любезен, как француз прежних времен, превозносил ее несравненный женский ум, относился с огромным, благоговейным уважением и преданным восхищением. Однако, их интрижка никогда не выставлялась напоказ, не выходила за рамки приличия. В компаниях, наполненных светскими людьми, Вяземский относился к Софи с той же милой, беззаботной любезностью, что и к остальным дамам, лишь иногда выделяя ее как свою неповторимую музу для нового восхитительного произведения, но не более того. Он никогда не писал ей личных писем, и даже о тайных встречах, вне стен салона Авдотьи Ивановны, не просил. Лишь изредка, они уединялись в укромных уголках, где он невесомо касался ее красивого лица, долго, пристально прослеживал каждую изящную ресничку кончиками пальцев, мог долго, нежно гладить ее обнаженные, хрупкие ладони, томно, почти целомудренно целовать, не смея, заходить дальше, переступать незримую черту. Возможно, для этого их отношения попросту не были достаточно близкими, или, быть может, этого романтичного повесу привлекала в великой княжне лишь непорочная страсть, невинный огонь. Софья была одной из его многочисленных вдохновительниц, с ней он не желал пламенности, утомляя ее меланхолией, льющейся из строк его стихотворений. Иван Пущин, меж тем, вовсе не думал сдаваться. Константин Данзас в это время уже во всю закрутил роман с очаровательной Тасей, и молодой человек, приняв во внимание сложившуюся ситуацию, решил действовать хитрее и умнее – заручившись помощью подруги. Клодт долго уговаривать не пришлось: холостой, перспективный лейб-гвардеец был, безусловно, гораздо привлекательнее женатого писателя, пусть даже столь талантливого, и девушка начала с удвоенной энергией, активно убеждать Софью Павловну пересмотреть свое мнение насчёт симпатичного Вани. Выпускник лицея при каждой встрече преподносил ей маленький, трепетный, живой цветок, идеально подходящий для того, чтобы добавить его в ее искусно уложенную прическу: белая или ярко-красная роза, нежная розовая гербера, безупречная белая хризантема, благородный белый или небесно-синий ирис. Девушка, поддавшись на этот незатейливый, столь трогательный флористический флирт, стала игриво вносить эти яркие цветы в общую картину на своей голове. В азартных жмурках парень безошибочно угадывал Софью Павловну по одной лишь изящной кисти или локтю, чем неизменно вызывал удивление у всех присутствующих. Софи сама не заметила, как они с Тасей стали проводить время исключительно в компании этой талантливой, веселой троицы. Княгиня Голицына, как покровительница, благоволила к юному дарованию и благосклонно относилась к ребятам, поэтому они имели возможность посещать все званые вечера. Отношения с Петром Андреевичем, конечно, не прекратились окончательно, но он стал намного реже удостаиваться внимания Романовой. Шумные, резвые, искренние, эмоциональные молодые люди, привыкшие отстаивать свое мнение, захватывали собой все время и внимание, не оставляя и шанса другим. Так, однажды вечером, они, увлеченные вихрем бала, изрядно перебрали шампанского, вина и душистых настоек, самозабвенно оттанцевали зажигательную мазурку, а следом, без передышки, стремительную польку, ни разу не присев отдохнуть, из-за чего в голове предательски закружилось, а в легких катастрофически перестало хватать воздуха из-за нестерпимой духоты, царящей в зале. Иван и Софья, громко и заливисто смеясь, выбежали на просторный балкон, спасаясь от удушья, путаясь в ногах и чудом не пролив ни капли своего драгоценного напитка. Пущин, проявив неожиданную ловкость, подхватил девушку за тонкую талию, когда она, прильнув к горлышку сосуда, делала глоток, и бережно усадил ее на каменную балюстраду, замирая между разведенных женских ног. Легкий ветерок игриво трепал ее шелковистые волосы, а кружевная шаль, накинутая на плечи, то и дело порывалась соскользнуть вниз. Полная, величественная луна сияла прямо за ее головой, словно нимб, и молодой лицеист, завороженно, не двигаясь, с немым восхищением рассматривал прекрасную княжну, боясь спугнуть волшебное видение. Она, в свою очередь, уперлась ладонями в его крепкие плечи, чтобы сохранить равновесие, и, не отрывая взгляда от его глаз, протянула ему полупустую бутыль. Он, околдованный ее красотой, не отводя взгляда, жадно отпил прямо с ее рук, неловко роняя несколько винных капель на собственный белоснежный шейный платок. Софья Павловна, нахмурившись, с легким недовольством наклонилась вперед, пытаясь стереть свежие бордовые пятнышки, запачкав при этом свои изящные перчатки. Девушка шумно дышала, ее высокая грудь волнующе вздымалась, приковывая взгляд, и, совершенно неосознанно, она чувственно облизала свои губы, подняв глаза на Ваню. — Твои веснушки просто очаровательны… самое прекрасное, что я когда-либо видел в своей жизни. Молю тебя, никогда не скрывай их рядом со мной, — почти беззвучно прошептал смущенный парень, бережно обхватывая девичье лицо обеими руками, стирая большими пальцами остатки пудры, словно совершая священный ритуал. Романова, в ответ на столь откровенное признание, вспыхнула лихорадочным румянцем, моментально сжимая побелевшими пальцами его плечи. Никто из них уже и не вспомнит наверняка, кто именно первым потянулся к столь желанным устам. Они неловко столкнулись носами, не сдержав при этом тихих смешков, а затем наконец нашли губы друг друга. Невесомое, робкое касание, будто молчаливая просьба о позволении на такую дерзкую вольность, неожиданно сменилось уверенностью, страстностью и напором. Его горячие ладони еще немного робко блуждали по ее нежному телу, коснулись коленей, плавно скользнули выше и сжали округлые бедра сквозь шелковистую ткань юбки. Она рвано выдохнула от нахлынувших чувств и, не удержавшись, соскользнула с холодного ограждения, тут же оказавшись надежно зажатой в крепком кольце его сильных рук. Иван углубил поцелуй, нежно проведя кончиком языка по ее чувственной нижней губе, и, с готовностью подхватив Софи, аккуратно поставил ее на ноги, вжимая разгоряченным телом в прохладные каменные перила. Бутылка с тихим, хрустальным звоном упала вниз, словно разбивая все преграды, когда девушка, больше не в силах сдерживаться, запустила свои пальцы в мягкие волосы парня, сильнее притягивая его к себе. Их тела пылали от нестерпимого жара, легкие мучительно саднили от недостатка кислорода, а в голове царил приятный, дурманящий хаос. Его обжигающие уста проследили чувственную дорожку от ее дрожащих губ до трепетной ключицы. Нетерпеливо сдергивая ажурную накидку, он припадал к ее обнаженной коже, словно измученный жаждой заблудший путник, наконец-то добравшийся до желанного оазиса. Княжна, немного успокоившись, пригладила мужскую чёлку, когда Пущин, оторвавшись, наконец, от столь манившей его дамской шеи, с нежностью взглянул ей в глаза пьяным, возбужденным взглядом. Его припухлые губы, испачканные помадой, растянулись в одурманенно-счастливой, блаженной улыбке. — Это ведь значит, что я окончательно завоевал твое драгоценное внимание и с треском утер нос этому надменному князю? — Иван Иванович игриво укусил Софи за ушко, вызвав невольный, сдавленный стон, сорвавшийся с ее влажных губ. От этого звука его ладони лишь сильнее сжались на ее хрупкой талии, затем плавно скользнули на поясницу, заставляя податливо прогнуться в спине. — Ты всего лишь хотел досадить бедному Вяземскому? — великая княжна шутливо, с угрожающей интонацией, намотала на руку его шелковистый шейный платок, слегка склонив голову к плечу, умело скрывая за напускным недовольством свое учащенное дыхание. — Нет, что ты. Я просто всем сердцем хотел тебя… — как сильно он желал ее, Романова прекрасно чувствовала своим покрывшимся мурашками телом, тесно прижимаясь к нему. Такой ответ Софью вполне устроил, и она, не сдержавшись, сама сладко поцеловала его, игриво притянув к себе за этот элемент одежды. Жадно исследуя его податливый рот языком, она ловко расстегнула шелковый жилет и осторожно погладила лицеиста по крепкой груди, проникая кончиками пальцев между пуговицами, касаясь его разгоряченной, бархатистой кожи и заставляя юношу невольно вздрагивать от нахлынувших чувств. Оторваться друг от друга оказалось непомерно тяжело, а неловко поправить помятую одежду дрожащими руками — и того сложнее. Софья Романова заботливо стерла с лица юноши следы своей помады, а тот, в ответ, оставил невесомый, трепетный поцелуй на подушечке ее пальца, словно запечатлевая этот миг в своей памяти. Именно этот спонтанный поцелуй и послужил неожиданным спусковым крючком для их дальнейших, столь захватывающих приключений. Девушка, окончательно поддавшись на настойчивые мольбы Таисии и Ивана, искренне желавших видеться с обожаемой княжной не только в поместье Авдотьи Голицыной, стала посещать другие салоны, званые балы, светские вечера и тайно прогуливаться по ночной, восхитительной Северной Пальмире. Софья Романова старательно избегала лишь тех мероприятий, что были организованы слишком знатными и влиятельными дворянами, оправдываясь внезапно нахлынувшим плохим самочувствием. Ваня уже совсем не стеснялся открыто демонстрировать свои искренние чувства, но на публике делал это весьма осторожно, в разумных пределах, дабы ненароком не испортить репутацию своей возлюбленной. Первое время ему все еще было тяжело окончательно проститься со своей прежней, разгульной жизнью, полной соблазнов и мимолетных увлечений. Выпускник лицея нет-нет, да и заглядывался на других дам, позволял себе легкий, ни к чему не обязывающий флирт, но в итоге всегда возвращался к своей прекрасной великой княжне, ластился, как мартовский кот, нежно целовал ее изящные руки, а она, надув губки, фыркала и нарочито выдергивала свои ладони. Но Софи, конечно же, не отставала от своего ветреного возлюбленного, заставляя его ревновать. Таисия, с воодушевлением помогала ей потуже затянуть узкий корсет, ловко создавая поистине осиную талию и вызывающе выделяя грудь. Они ехидно переглядывались каждый раз, когда юная княжна с грацией приседала в глубоком реверансе после танца с очередным кавалером, и тот смущенно отводил взгляд от ее соблазнительной зоны декольте. У Пущина ревниво дергались желваки при виде столь откровенного зрелища, и все его внимание приковывалось исключительно к Романовой, а всякий интерес к другим дамам тут же бесследно пропадал. В ответ она лишь кокетливо взмахивала расписным веером, прикрывала им бархатные губы. Эти игривые забавы с огнем не на шутку распаляли их чувства, подпитывая страсть. Софья с тайным удовольствием наблюдала, как молодой человек меняется на глазах, как он раз за разом исправно выбирает ее, и как захлёбывается от мучительной ревности — все это несказанно тешило ее женское самолюбие. Великая княжна с превеликим удовольствием и все возрастающей частотой посещала уютное поместье Клодт, где они, как юные девицы, предавались гаданиям на суженых и будущее, устраивали шумные, веселые ночёвки и долгие, задушевные чаепития при свечах. У Софьи, по правде говоря, практически не было близких подруг в «реальной» жизни, настоящих, проверенных временем и обстоятельствами. Самыми близкими для нее всегда оставались любимые сестры, верные фрейлины, в особенности, преданная Екатерина Муравьёва, строгая гувернантка и любящие жены братьев. В далеком детстве она поддерживала теплые отношения с несколькими молодыми дворянками, но, с течением времени, они, к великому сожалению, все больше тяготились лишь высоким статусом, влиятельными связями и покровительством. Романова, с неприкрытым интересом наблюдала за пышущей искренностью, добротой и открытостью баронессой и в тайне долго размышляла, смогли бы они и дальше оставаться настоящими, верными друзьями, если бы Софи отважилась раскрыть свою истинную личность, сорвать все маски. Девушка пообещала себе, что непременно в будущем замолвит словечко за младшего брата Таисии, чтобы талантливый юноша получал выгодные, крупные заказы на свои анималистические скульптуры. Это будет тайный, небольшой подарок, который явно, прилично увеличит финансовое благосостояние семьи Клодт. С остроумным Александром же у Софьи Павловны, на удивление, быстро сложились дружеские отношения, хотя они и часто, порой даже ожесточенно, спорили на самые разные темы, проявляя свой неукротимый нрав. По его твердому убеждению, постоянное присутствие дам в их тесной мужской компании всячески мешало полноценному, беззаботному веселью, лишало их необходимой остроты и бесшабашности. Его верные друзья, к большому неудовольствию поэта, отказывались от внимания нескольких дамских сердец разом, предпочитая общество двух незаурядных леди. Сам же он совершенно не планировал расставаться со своим, уже прочно устоявшимся, образом ненасытного, любвеобильного Дон Жуана в ближайшие годы. Однажды, на одном из шумных вечеров, когда острослов вновь завел свою старую шарманку о чрезмерном присутствии девушек в их маленьком коллективе, Софья, недолго думая, эффектно открыла бутылку шампанского, пробка от которой, совершенно случайно, разумеется, прилетела прямо в лоб ни о чем не подозревающему Пушкину. Девушка, изобразив невинное удивление, широко распахнула глаза и принесла свои искренние извинения, а Пущин и Данзас, не сдержавшись, заливисто ухахатывались над злополучным другом, потирающим ушибленный лоб, на котором уже начала проступать внушительная шишка. Таисия, как ни в чем не бывало, протянула хитрой княжне пустой фужер, дабы та наполнила его искрящимся напитком, но ее губы, как она ни старалась сдержаться, все равно так и норовили растянуться в ехидной ухмылке. С Константином общий язык найти было на удивление легко и просто. Они были словно брат и сестра. Софи, наконец, ясно поняла, почему Тасе так сильно полюбился обаятельный поручик, по достоинству оценив его добрый нрав, порядочность и надежность. Та, к слову сказать, довольно быстро перевоспитала ветреного лицеиста, сходу запретив тому заглядываться на каждую проходящую мимо юбку и распускать неуместные комплименты. Подобные игривые забавы с огнем, столь любимые Софьей и пылким Иваном, вовсе не привлекали баронессу. Романова и Данзас, почти не конфликтовали, напротив, часто с добродушной иронией наблюдали за быстро опьяневшими от вина ребятами, понимающе переглядываясь и тихо посмеиваясь, а затем, когда веселье достигало своего апогея, заботливо забирали каждый своего разгоряченного партнера, великодушно оставляя бедного Сашу на растерзание его многочисленным фанаткам. Костя катал на своих широких плечах всех друзей, намеренно покачиваясь из стороны в сторону и вызывая тем самым у юных барышень восторженные визги и притворные крики ужаса, заставляя их судорожно хвататься за его голову. Затея, безусловно, была довольно рискованной. И Данзас в полной мере осознал это, после того, как, пытаясь поднять упавшего Александра Сергеевича, чуть не выронил свою любимую Таисию Карловну, держа ту на своих плечах. Девушка, громко вскрикнув от испуга, едва не перевалилась через голову лицеиста, чуть не вырвав при этом целый клок его густых волос. Костя всегда галантно подавал обеим девушкам руки, чтобы те могли бесстрашно пробежаться по высоким паребрикам и широким парапетам, и неустанно ловил обеих, если они вдруг спотыкались и опасно слетали с них. Офицер крепко прижимал трепещущих дам к себе, осторожно опуская на ровную брусчатку, но по баронессе он всегда, напоследок, собственнически проводил широкой ладонью, в то время как княжну, напротив, касался исключительно в рамках строгих приличий. Константин, при этом, всегда насмешливо, с лукавой улыбкой, поглядывал на насупившегося Ивана, явно завидующего тому, что его другу ничего не стоит с легкостью носить на руках сразу нескольких девиц. Он обижался, что из-за своей надежности и силы девушки всегда выбирали в качестве опоры обходительного Данзаса, а тот лишь озорливо предлагал и ему, в свою очередь, тоже побегать по ребристой решетке, заверяя, что непременно удержит и парней. Подобные проявления ревности никогда не проходили бесследно. Взбешенный до предела Пущин, не в силах сдерживаться, в буквальном смысле утаскивал не особо сопротивляющуюся Софью в одну из укромных, гостевых комнат, где вжимал ее в закрытую дверь в тот же самый миг, как только они переступали порог. Он впивался в ее податливые губы жадным, испепеляющим поцелуем, желая стереть с ее лица победоносную, самодовольную ухмылку, и, не стесняясь, бесстыдно запускал свои горячие руки под пышную юбку, тут же подхватывая ее на руки, вынуждая хвататься за его шею руками и обвивать торс длинными ногами. Пожалуй, только молодые, пылкие аристократы по достоинству могли оценить новое, смелое веяние моды в лице утонченного ампира, ведь до столь желанного, источающего сладострастие тела теперь можно было добраться гораздо проще. Обезумев от страсти, они валились на мягкую софу, путаясь в конечностях и не прекращая неистово целоваться. Полностью, донага, они никогда не раздевались: время и не подходящая для этого обстановка не позволяли им таких вольностей. Ловкие мужские пальцы бесцеремонно приспускали вверх тонкого платья, распускали тесный корсет, томно освобождая ее грудь и тут же, не теряя ни минуты, с ненасытным любопытством он исследовал ее губами. Романова, в свою очередь, также не отставала от своего возлюбленного, торопливо стягивала с него многослойный верх, в томительном ожидании царапала своими длинными ногтями его лопатки, пока он, наконец, нетерпеливо пристраивался между ее податливых ног. Их сбивчивое, шумное дыхание сливалось воедино, горячая кожа пылала огнем, а зрачки, в порыве захлестнувшей эйфории, были расширены до предела. Юные, беззаботные дворяне жили одним моментом, не утруждая себя тягостными думами о том, что кто-то, не дай бог, может случайно узнать о творящихся непотребствах в одной из многочисленных комнат, приспособленных для отдыха. Они отчаянно глушили громкие, несдержанные стоны в объятиях друг друга. Тело под его трепетными прикосновениями горело неутолимым огнем, а внизу живота тугим, нарастающим клубком копилось жгучее, сладостное возбуждение, готовое взорваться в любую минуту и принести столь долгожданное, заветное удовлетворение. Лицеист, неизменно замирал в самом конце, блаженно жмурился до цветных пятен перед глазами, нежно прижимался разгоряченным лбом к ее и шумно выдыхал через трепещущие ноздри. Юноша никак не мог позволить себе в порыве страсти забыть о своей возлюбленной, а потому всегда доводил ее умелыми движениями до мучительного пика, с завороженным восторгом наблюдая за подрагивающими ресницами и красиво приоткрытым в экстазе ртом. После, Ваня и Софи могли позволить себе блаженные несколько минут отдыха, нежась в объятиях друг друга и позабыв обо всем на свете. Девушка, обессилевшая от нахлынувших чувств, мирно лежала на груди парня, подложив ладони под подбородок, а его ласковые руки нежно, умиротворяюще поглаживали ее спину. Когда дыхание более или менее выравнивалось, приходило время одеваться и приводить себя в порядок. Так, Софья Павловна с удивлением узнала, что одевать барышень Пущину удается гораздо хуже, нежели с пылом раздевать. Он неловко путался в многочисленных шнурках корсета, слоях нижнего и верхнего платьев, смущенно краснея и тихонько ворча себе под нос ругательства. Зато лицеист, как никто другой, умело и ласково приглаживал растрепавшуюся, сложную дамскую причёску, в то время как великая княжна, со знанием дела, быстро застегивала бесчисленное множество пуговиц на его одежде. У них негласным обычаем стало то, что за дверями их неизменно дожидались баронесса Клодт и, как правило, не менее распалённый Константин Карлович, что-то сладко мурлыкающий на ухо своей избраннице. Для Таисии крепкая дружба, казалось бы, была неизмеримо дороже кавалера, любых романтических чувств. Она решительно выпроваживала из комнаты все еще слегка растрёпанного Ивана Ивановича, стоило тому лишь приоткрыть дверь, и вихрем влетала в помещение, спеша помочь Софи привести себя в порядок. Конечно, в процессе они успевали от души посплетничать о своих лицеистах, не стесняясь при этом никаких, даже самых интимных подробностей. А потом, как настоящая подруга, неустанно караулила влюбленную парочку уже сама Романова, если у тех, вдруг, было располагающее для этого настроение, удобно расположившись на диване неподалеку и обмахиваясь изящным веером, дабы сбить предательский румянец со своих щек. Девушке хотелось хихикать, ясно представляя в своей голове реакцию любимого Нико на ее столь развязное, совсем не аристократическое поведение. Хотя, по правде говоря, и сам он был далеко не промах в юности, любая дворянка продала бы душу дьяволу, только лишь за то, чтобы хоть одним глазком взглянуть на его обнаженное тело, да согреть своей любовью царскую постель молодого Николая Павловича. При каждой встрече, страстный будущий революционер смотрел на нее столь нежно, почти благоговейно, с нескрываемым обожанием, что Софье даже начинало становиться неловко. Внутри что-то болезненно йокало, робко теплилось и, в то же самое время, обдавало леденящим ужасом осознания надвигающейся катастрофы. Ей ни в коем случае нельзя было позволить себе влюбиться в него, позволить этому безумному чувству завладеть ее сердцем. Она прекрасно понимала, что ей попросту не суждено остаться с ним, их запретные отношения с самого начала были обречены на мучительное расставание, у них не было будущего. Великая княжна, в глубине души, искренне надеялась, что такой ветреный повеса, как Иван Пущин, никогда по-настоящему не полюбит первую встречную, что они просто будут беззаботно, весело проводить время вместе, не утруждая себя тягостными раздумьями о будущем, плывя по течению, как маленькие парусные лодки. Но все реже Софи чувствовала на одежде лейб-гвардейца сладкий аромат чужого парфюма, все чаще он смотрел на нее влюбленными, преданными глазами, едва заметно, ненавязчиво касался, уже без интимного подтекста, с нескрываемой гордостью представлял ее всем своей дамой сердца, в то время как ее бедная душа мучительно разрывалась на части, предчувствуя неминуемую разлуку. Они пробыли вместе три года, беззаветно влюбились друг в друга, одинаково сильно, но только она с самого начала ясно знала, что их ждет впереди и что им уготовано. Константин Карлович, набравшись смелости, сделал Таисии долгожданное, официальное предложение, попросил ее руки и сердца у отца и матери, а те, к общей радости, благосклонно дали свое родительское согласие на счастливый брак. Влюбленная пара была на седьмом небе от счастья, с упоением планировала предстоящее мероприятие. Софья, как верная подруга, с энтузиазмом помогала Тасе с приятными предсвадебными хлопотами, с выбором наряда и украшений, однако сердцем знала, что на это радостное торжество ей, к сожалению, попасть уже не суждено. Шарлотта Ливен в последнее время активно, ненавязчиво намекала своей нерадивой воспитаннице, что пора, наконец, заканчивать с этими опасными играми в любовь и дружбу, пришло время снять маску графини и явить миру себя настоящую. Романова, скрепя сердце, заранее приготовила для каждого трогательное письмо прощания, которые пришлось переписывать несколько раз, поскольку горькие слезы безжалостно смазывали чернила. Она слишком сильно привязалась к этим ребятам, полюбила их всей душой. С ними она, наконец, могла быть самой собой, искренней и настоящей, хоть и прикрываясь чужим именем. Ей, увы, совершенно не хватило силы духа мужественно вручить послания лично в руки и в последний раз взглянуть в любящие, доверчивые глаза дорогих друзей. Софья Павловна просто не вынесла бы столь тяжелого испытания, и ее сердце наверняка бы разбилось на мелкие осколки. Заветные конверты доставил скромный, невзрачный слуга, вручил их прямо в руки адресатам и тут же торопливо покинул пределы гостеприимного салона. Великая княжна не могла даже предположить, как именно они отреагировали на ее прощальные письма, не знала, ругали ли они ее последними словами, хотели ли тотчас броситься в Чернигов, куда она, якобы, безвозвратно уехала, или же настолько сильно обиделись на нее, что больше ни за что на свете не захотят ее видеть. — Зачем я опрометчиво впустила его... их в свое сердце? — сдавленно, едва слышно просипела она, в отчаянии впиваясь дрожащими пальцами в обнимающие, убаюкивающие руки верной гувернантки и преданной фрейлины. Голос ее болезненно охрип от непрекращающихся, надрывных рыданий, казалось, что слезы вот-вот задушат ее. В ее полных влаги глазах тревожно отражалось трепещущее пламя догорающего камина, в котором тлели многочисленные, заветные листы с многолетними переписками. Софья, в жизни бы не смогла догадаться, что именно в этот момент прожигало пламенем его осиротевшее сердце, что давило тяжелым грузом на грудь бедного Ивана Пущина, лежа в левом нагрудном кармане, заставляя его красивые брови болезненно надламываться, испытывая практически физическую боль, пока он судорожно, с отчаянием сжимал в дрожащих руках ее горькое письмо.