ГЛАВА 3: ШЕПЧУЩИЙ ПОТОЛОК

23 марта 1983 года Я не спал. Или, возможно, спал, но не осознавал этого. Мне кажется, сны и явь стали одним и тем же. Я пытался запомнить, как долго не слышал своего голоса. Не смеха, не слов, даже не дыхания — а именно голоса. Все звуки внутри этой комнаты — чужие. Металлические, влажные, больные. Я начинаю бояться своего молчания. Ночью потолок шептал. Сначала я думал, что это капает вода из трубы, но потом понял — капли формируют слова. Они произносились с паузами, с искажениями, но смысл был ясен. Они звали меня по имени. Не «Майк», а «Михаил». Так меня тут называют. Словно это имя уже не моё, а что-то присвоенное. «Михаил, вставай», — сказала тень на потолке. Я не встал. Я просто открыл глаза и смотрел, как свет от лампы дробится на неровной штукатурке. Мне казалось, что трещины на потолке двигаются, как линии на старой карте. Психиатр пришёл утром. Не постучал. Просто вошёл. Его глаза были не серыми, как раньше, а чёрными — слишком тёмными. Я подумал, что он надел линзы. Или это я сошёл с ума. Он сел у моей кровати, положил руку на тетрадь, в которую я писал эти записки, и сказал: — Михаил, вы чувствуете, что с вами всё в порядке? Я не ответил. Он ждал. Потом снова: — Вы слышите голоса? Я хотел рассмеяться. Я хотел сказать: «А вы не слышите?» Но я только покачал головой. Он кивнул, как будто удовлетворён. — Это нормально. Это — стадия. Отрицание, потом агрессия, потом смирение. Я снова промолчал. Он достал блокнот, записал что-то, встал и ушёл, оставив после себя запах чего-то медицинского и кислого. Сегодня впервые за всё время я увидел другого пациента. Его привели в смирительной рубашке. Он был высокий, худой, с выбритыми висками и странной улыбкой. Глаза — как у того психиатра, но пустые. Его провели в соседнюю палату, и я слышал, как он смеялся всё время, пока его не укололи. Я прислонился к стене и слушал, как он напевал что-то. Мелодия была знакома. Русская, кажется. Что-то вроде колыбельной. Я повторил её про себя, а потом заметил: стена вибрирует. Едва ощутимо, но ритмично. Сердцебиение. Или я просто стал слышать своё собственное, отражённое от бетона? Я спросил себя: сколько дней я здесь? Никто не говорит. Бумажных календарей нет. Электронных тоже. Только я и этот блокнот. И потолок. Потолок говорит чаще, чем врачи. Он шепчет мне, что я не уйду. Он знает моё имя. Настоящее. Он помнит Америку. Он говорит мне: «Ты сделал выбор. Ты пришёл сюда сам. Никто тебя не заставлял». Я говорю: «Нет». Он отвечает: «Ты лжёшь». Я вспомнил соседку. Ту, что с газетами и вечными замечаниями. Я вспомнил, как однажды она увидела, что я читаю газету на английском, и зажала губы. «Вы, американцы, все одинаковые», — сказала она. Я тогда рассмеялся. Не знал, что это может быть смертельно. Я не знал, что смех — это донос. Наверное, она и была та, кто отправил меня сюда. Я не могу доказать. Но я чувствую. Я пытался поговорить с потолком. Я сказал ему: «Я не шпион. Я не враг. Я просто человек». Он ответил: «Ты — тень. Здесь нет людей». И я начал понимать: может, он прав. Люди — снаружи. Там, где пахнет деревьями, где окна открываются, где не делают уколов каждую ночь. Здесь — что-то другое. Полу-живое. Полу-сон. Когда я снова попытался спать, я услышал царапанье под кроватью. Ритмичное. Не крыс. Не когтей. Пальцев. Кто-то стучал, но снизу. Как будто под моей кроватью был кто-то ещё. Я не заглядывал. Я знал, что если загляну — сойду с ума. И всё же я заглянул. Там было пусто. Но запах… запах был как у земли. Свежевыкопанной. Я снова лёг и больше не двигался. Царапанье прекратилось. Сейчас я записываю всё это, потому что чувствую, как мысли ускользают. Я всё чаще забываю слова. Иногда забываю, как звучит моё имя. Но я всё ещё помню, что я был свободен. Когда-то. Где-то. И если эти записки кто-то найдёт — пусть знают: я боролся. Я не сдался сразу. Я слышал шепот, но не стал его слушать. До конца. Пока...