ГЛАВА 8: Карточка №17

4 апреля 1983 года Я уже не помню, сколько дней прошло. Я пытался считать — по смене еды, по тому, как исчезают синие пятна на запястьях от ремней, но всё это смешивается в один сплошной поток. Утро здесь не отличается от вечера, а день — от ночи. С тех пор, как меня поймали на лестнице, я не стоял на ногах. Они держали меня привязанным трое суток. Возможно, больше. Капельницы. Инъекции. Я видел сны — или это была явь — в которых стены дышали, а медсёстры шептали молитвы на языке, которого я не знаю, но понимаю. Сегодня меня отвязали. Без предупреждения. Просто зашёл санитар и сказал: — На обследование. Я не спросил куда. Просто пошёл. Мы шли по коридорам, которые я раньше не видел. Полы — плитка, стены жёлтые, облезлые. Прошли мимо комнаты с табличкой на двери: "АРХИВ. ВХОД ЗАПРЕЩЁН". Но она была приоткрыта. Я не знаю, почему. Может, я всё ещё был под действием препаратов, или просто хотел почувствовать, что могу что-то сам. Но когда санитар повернул за угол, я пригнулся и скользнул в ту комнату. Тишина. Пыль. Запах плесени и старой бумаги. Полки с папками. Тысячи. Цветные метки. Подписанные вручную. Я метался между ними, как безумный. И тут — я нашёл своё имя. РОБЕРТСОН, МАЙКЛ Э. №17 / ИНОСТРАННЫЕ ПАЦИЕНТЫ / ОБЪЕКТ 4 Руки дрожали, когда я открыл папку. Внутри — листы на русском. Некоторые я не мог прочитать. Но были и анкеты на английском. Вот выдержки из них: Дата прибытия: 21 марта 1983 Причина изоляции: Инициировано по запросу гражданки С. Р., проживающей по месту жительства объекта. Утверждена предварительная мера по статье 58-10 («антисоветская пропаганда»). Статус: Наблюдение. Предрасположенность к паранойе, депрессивному спектру. Рекомендация: Применение препаратов класса D, режим усиленного контроля. Это она. Соседка. С. Р. — её инициалы. Та самая, с газетами, патриоткой до костей. Я знал, что она странно смотрела на меня. Я знал, что она подслушивала, когда я звонил домой. Она… донесла? Но никакой пропаганды не было. Я никогда не говорил ничего плохого. Я даже боялся говорить что-либо. Я просто хотел тишины. Я нашёл фото. Меня. Чёрно-белое. Лицо отрешённое. Под ним — надпись: «Склонен к самообману. Пограничное состояние. Возможны ложные воспоминания». Нет. Нет! Это ложь. Всё, что здесь написано — неправда. Я не сошёл с ума. Это они сошли. Они всё перевернули. Я спрятал страницу в рубашку под халатом, когда в комнату ворвался санитар. Его лицо исказилось не гневом, а чем-то похожим на страх. Не на меня — на сам факт, что я там оказался. — Ты… ты откуда вышел?! — Он схватил меня, повёл обратно, но без криков. Торопливо. Как будто боялся, что нас заметят вместе. Пока он волок меня по коридору, я успел заметить: двери у некоторых палат теперь заколочены. На дверях — новые знаки, красные метки, которых раньше не было. Одна дверь была приоткрыта. Внутри — пусто. Кровати перевёрнуты. На стене — тень от руки, словно выгоревшая в штукатурке. В палату меня вернули не в ту же. Эта — меньше, с металлической дверью. Без окна. — Временная мера, — сказал санитар и опустил глаза. — До выяснения. Он запер дверь. Теперь здесь только бетон. И слабый, еле заметный сквозняк где-то под потолком, из вентиляции. Я держу страницу, грею её в руках. Читаю снова. “Майкл Робертсон. Статус: наблюдение. Подозрение: антисоветская активность." Это была не галлюцинация. Не вспышка бреда. Это был архив. Настоящие бумаги. Настоящие подписи. Настоящие приказы. Никто не ошибался. Никто не сомневался. Меня ждали. Меня фиксировали. Меня поставили на учёт ещё до того, как я понял, что за мной наблюдают. Не потому что я сделал что-то. А потому что мог.