6. Бездна в зрачках

LONOWN, riserayss — starly (Slowed)

      Киллиан не помнил, как оказался в одном из самых популярных и известных пабов Дублина. Обычно по таким местам старался не шастать, потому что была большая вероятность, что кто-то узнает его, тем более стражи в любой момент могли зайти в паб для проверки. Конечно, законом в Ирландии запрещено, например, даже курить в таких местах, но разве все поголовно были настолько законопослушными гражданами, особенно, если скрывались за шторками вип-комнат? Избавьте.       Бывало и такое: в определенные дни руководство паба заранее оповещало, что, скорее всего, на неделе прибудут стражи и что все должно быть в лучшем виде, поэтому, когда те «неожиданно» врывались в здание, и посетители, и сотрудники делали вид, что вообще не были готовы к их приходу, а далее это влекло за собой лишь еще больший разврат и беззаконие: выпивка, сигареты, наркотики, девушки, продающие себя.       Кажется, именно в такой период, в такое время Лайтвуд попал в паб: творилось черт-те что, но это только сильнее распаляло азарт, только сильнее появлялось желание накидаться, напиться, накуриться, чтобы в конечном итоге забыться, расслабиться, чтобы хоть в каком-то аспекте жизни почувствовать себя свободным и тем, кому на всех и все плевать.       Сам он ни к кому не подходил, не приставал, не задирал, не пытался завести разговор и даже не трогал — лишнее, потому что Киллиан мог и наедине с собой отлично провести время, держа в руке очередную стопку шота с обжигающей жидкостью. Бармен несколько минут назад предложил попробовать именно этот вкус, так еще и поджечь шот, на что Лайтвуд отрицательно мотнул головой — в глазах уже расплывалось, причем так сильно, что еле видел перед собой человека, наверное, лишь различал силуэт и то, как бармен миксовал напитки. Это движение даже как-то успокаивало и расслабляло, из-за чего Киллиан, наконец-то выпив шот, подпер щеку рукой и стал завороженно следить за этим, будто он — мальчишка, которому показали новую игрушку, и оттого приходил в восторг.       Вокруг кружилось столько людей, столько мужчин и женщин, но Лайтвуд ни на кого не обращал внимание. Вероятно, где-то внутри желал затащить в постель ту девушку, которая сидела за барной стойкой неподалеку и так же одиноко выпивала алкоголь, то и дело отмахиваясь от назойливых парней — явно хотели познакомиться и даже угощали коктейлями; или ту, которая танцевала на столе, внезапно поднявшись на него с помощью стула. Кажется, она почти упала, но ее поддержали подруги, и теперь та четко демонстрировала умения в танцах. Или ту, что подошла к нему и о чем-то спросила, однако Лайтвуд все еще затуманенным взглядом глядел перед собой, лишь краем глаза подмечая короткие волнистые волосы и бледную кожу, затем то, как женские приятные пальцы медленно подобрались к руке и прогладили до предплечья.       Как жаль, что на всех них ему глубоко плевать. В жизни за последние несколько недель случилось столько дерьма, отчего он и понятия не имел, как существовать дальше — именно существовать, а не жить. Вероятно, Киллиан даже назвал бы жизнью тот период, когда не работал на мистера Дубея, принадлежа только себе, ведь в настоящее время его жизнь — вовсе не его, а только Дубея и его такой же странной шайки, как и он сам.       Из-за него Лайтвуд возненавидел себя еще больше, хотя всегда казалось — куда больше? Сколько раз можно сказать в отношении себя же слово «ненавижу»? Очень много. Безумно много раз! Настолько, что слова будут вылетать уже неконтролируемо, затем настроение ухудшится настолько, отчего дышать станет сложнее, чем когда-либо, голова распухнет, в висках застучит, а единственное, что поможет, — успокоительные таблетки, которые изредка помогали заснуть. Конечно, это изредка с каждым днем благополучно превращалось в чаще, а вскоре вовсе перейдет в день изо дня. Поэтому все, что оставалось, — забываться в алкоголе и сигаретах. Однако… сегодня все поменялось.       Этой ночью, как только Киллиан вошел в паб и уселся у барной стойки, веселый паренек предложил какой-то порошок. Как он сказал, крышу снесет окончательно, зато будет невероятный эффект расслабленности. Как успокоительное, только гораздо мощнее и круче. Лайтвуд согласился, практически выбросив несколько купюр из бумажника в руки пареньку, который только рад был «помочь», затем отошел в туалет, закрылся в кабинке и стал рассматривать дерьмо, которое ему впихнули — по-другому и не назовешь. Конечно, Киллиан не был специалистом в области наркотиков, но методом тыка догадался, что белый порошок, как один из самых популярных видов наркотиков, — кокаин.       О, да, он приносил эйфорию, но и зависимость, и проблемы с сердцем, и проблемы с психикой, хотя… с психикой и так не лады: мозг не дружил с разумом, как, впрочем, и мысли друг с другом, вызывая тревожность. Остальное же… Лайтвуд никогда не был не от чего зависим, даже если взять алкоголь, то это, скорее, как способ унять боль, которая каждый раз разрывает грудину, сдавливает так сильно, что сердце еще немного и не выдержит — лопнет, заливая внутренности кровью.       Вряд ли он хотел стать наркоманом — добавить плюсом в свои плохие качества еще и это, нюхать чуть ли не каждый день дорожки и не соображать, что происходит. Наверное, если такое все же случится — станет точкой в его существовании, тогда Киллиан на сто процентов опустится в омут с головой, не надеясь даже на то, что кто-то когда-нибудь поможет вылезти оттуда.       Белая медленная смерть была чем-то похожа на медленную смерть от сигарет, но и тут он не то, что бы зависим от курения, скорее, опять же, курение приносило спокойствие. Этот дым, который Лайтвуд выпускал изо рта, складывая губы в букву «о», обладал какими-то магическими свойствами, поэтому, когда Киллиан смотрел, как тот испаряется, не ловил себя на мыслях, не думал ни о чем, лишь наблюдал, после чего уже машинально прикуривал сигарету и проделывал все то же самое.       Если бы не стресс, если бы чуть ли не ежедневные панические атаки, если бы не работа наемника, если бы не паранойя, от которой любой шум в квартире приводил к страху и к тому, что рука резко выхватывала пистолет из-под подушки, он бы никогда в жизни не взял сигареты в руки, никогда бы не затянулся, никогда бы не пожелал себе однажды задохнуться, не пожелал легким «умереть» от выжигания, от никотина, отравляющего их.       Никогда бы… не купил белый порошок. Никогда бы не открыл пакетик, аккуратно прислоняя к носу, едва вдыхая несколько маленьких крупиц, которые тут же защекотали нос, и Киллиан практически чихнул, но все же сдержался, зажав нос двумя пальцами. Никогда бы не выложил дорожку на небольшую поверхность раковины. Никогда бы не достал из бумажника купюру и не свернул в трубочку. Никогда бы не посмотрел на себя в зеркало, не махнул рукой, мол, видишь, насколько мне все равно на тебя, Киллиан Лайтвуд, видишь, кем ты стал, и не склонился бы над дорожкой. Никогда бы не зажал одну ноздрю пальцем, а другой — не вдохнул бы порошок, закрывая глаза и выпрямляясь.       Можно говорить и обещать себе что угодно. Можно вешать лапшу на уши не только людям вокруг, но и себе самому — в этом он был специалистом, причем, похоже, одним из лучших, ведь лгать своему же разуму — проще простого, поэтому таким образом Киллиан и пришел к тому, что сейчас ловил кайф и даже галлюцинации, выйдя из кабинки туалета, снова направившись к барной стойке.       Как только подошел к той, буквально рухнул на высокий стул и увидел перед собой последнего убитого человека, глаза которого налились кровью, а на лбу красовалась красная, вероятно, тоже кровавая, надпись, чтобы наемник пожалел его и не убивал, потому что единственное, за что практически все люди так или иначе цепляются, — жизнь, особенно, когда она висит на волоске.       — Убирайся, — пробурчал Лайтвуд, глядя на него, но тот не отступал, наоборот, иллюзия стала еще более явной, и мертвец подошел ближе, кладя локти на барную стойку, будто хотел узнать, играя в бармена, что же предпочтет тот, кто лишил его жизни. — Убирайся, я сказал! — жестче произнес Киллиан, выходя из себя, хотя все тело было максимально расслабленным.       Чем дольше продолжались галлюцинации, чем дальше заходили, тем меньше Киллиан сомневался в том, что они — только его воображение, внезапно пробудившаяся совесть, которую он старательно прятал, или, скорее, зарыл внутри, ведь иначе нельзя, иначе тебя просто не станет в этом дерьмовом мире, иначе ты — не наемник и не хищник, а всего лишь жертва.       — Пошел к черту! — заорал наконец-то Киллиан и бросил наполненный алкоголем стакан в стену, разбив при этом пару бутылок, только потом увидев, как бармен в последнюю секунду успел сдвинуться в сторону, перед этим пытаясь успокоить разбушевавшегося посетителя, однако тот ничего не слышал и никого не видел — белая пелена вместе со множеством лиц людей, которых Лайтвуд убил одним точным выстрелом, застилала привычный мир, а громко звучащая музыка в пабе сменилась на противное гудение, будто кто-то повесил трубку — вечная пустота, причем слишком явная, чтобы не получилось не почувствовать полного одиночества.       Киллиан ощущал, как потел, как становилось жарко, как руки тряслись, но в то же время ладони — совершенно сухие. Ворот футболки снова душил, а не давал свободу, как несколькими минутами ранее. Горло сдавливало, неистово хотелось выпить воды — алкоголя уже достаточно, да и вообще-то кокаин — если, конечно, это не что-то другое, более сильное — как и большинство наркотиков, нежелательно мешать со спиртным, но все, что делал Киллиан, — мешал, как бармен миксовал несколько напитков за один раз в руках. Вот только у него — безопасные напитки, а у Лайтвуда — смертельные.       Действие белого порошка заканчивалось так же стремительно, как и началось. Конечно, можно было снова выйти в туалет, достать маленький пакетик, выложить дорожку, делая это так быстро и профессионально, словно Киллиан уже давно принимает наркотики, вновь свернуть купюру и вдохнуть уже другой ноздрей кокаин. Однако… даже в таком состоянии он понимал, что, если не остановится прямо сейчас, не остановится никогда, и это — сгубит насовсем.       Сотрудники паба больше не намеривались терпеть пьяные выходки посетителя и, вынудив у него спустя несколько долгих минут деньги за причиненный ущерб, выпроводили под руки на улицу, еле как дотащив тяжелое тело до выхода из паба, затем тот уже сам переставил ноги за порог, натыкаясь на новых посетителей, которые скривили лица и отступили подальше, думая про себя о том, что очередной алкоголик пришел тупо напиться в паб и устроил представление, за которое и был наказан выставлением из помещения.       На кого он теперь был похож? Кем вообще стал? И кем станет в будущем? Иногда Киллиан размышлял о будущем, наверное, даже о том, обзаведется ли когда-нибудь семьей: женой и детьми, однако все эти мысли быстро сходили на нет, потому что он и понятия не имел, как и когда выберется из ямы, в которой бегал по кругу вот уже несколько лет. Вероятно, нужна рука помощи, но никто не осмеливался подать ее, так как считали, что их утянут за собой — не желали опускаться в омут.       Как бы сказали — у такого нет ни единого шанса, потому что рано или поздно либо смерть наступит от передозировки будь то алкоголем или наркотиками, либо легкие откажут от сорока выкуренных сигарет за день, либо суицид, либо кто-то все-таки доберется и убьет.       Как бы сказал сам Киллиан — будет бороться до конца, чтобы доказать обратное. Просто пока что получалось довольно-таки хреново — черная полоса преобладала, но где-то на подкорке кто-то шептал, что еще не все потеряно и что дальше может быть как хуже, так и лучше в зависимости от сделанных выборов, потому, Киллиан Лайтвуд, выбирай с умом, так как, скорее всего, единственным шансом станет кто-то с фамилией Басу.

━━━ • ✙ • ━━━

      Нежные, прохладные, но приятные наощупь, пальчики следовали по скулам Киллиана, очерчивали челюсть, забирались в растрепанные волосы. Ветерок, дующий, вероятно, из открытого настежь окна, прогуливался по рукам и спине; видимо, он снова заснул на животе — одна из любимых поз для крепкого сна. Лучи редкого солнца в Ирландии светили ярко, почти раздражающе, отчего солнечные зайчики отталкивались от наручных часов, которые Киллиан редко снимал — уже настолько привык к ним на запястье, что практически не чувствовал — и скакали по мебели, стоящей рядом с кроватью.       Лайтвуд, еще не до конца поняв, где находится, и не открывая глаз, потому что знал, что встретится с ослепляющим солнцем, решил глубоко вдохнуть, чтобы, по крайней мере, таким образом ощутить хоть что-то; казалось, тело вообще отказало за прошедшую ночь. После вдоха нос тут же заполнился сладковатым запахом, но в съемной квартире точно так не пахло, если только… он не привел к себе девушку или… девушка не привела его к себе домой.       После этих быстро нахлынувших мыслей Лайтвуд резко раскрыл глаза и… не ослеп, так как перед ним кто-то лежал, и этот кто-то все еще водил по лицу медленными, почти методичными движениями, которые пробуждали мурашки.       — Ты кто? — прохрипел Киллиан, после чего услышал женский милый смех.       Темная фигура переместилась ближе, едва спустилась вниз, на другую подушку напротив, подложила под голову руку, откинула светлые волосы назад, открывая тонкую лебединую шею, и произнесла:       — Я Амелия, Лиам. Разве ты меня не помнишь?       Легкий смешок снова прошелся по спальне, но у Киллиана совершенно не было ни малейшего желания смеяться и даже улыбаться.       — Ты подвозил меня до дома из магазина с сигаретами, — решила уточнить она, и Лайтвуд наконец-то сфокусировал зрение.       Теперь он лучше видел, кто она такая, и это только еще больше волновало, потому что Киллиан… Каким, черт возьми, образом оказался у Амелии дома? Каким, черт возьми, боком лежал сейчас в ее кровати? А самое главное — как, нахрен, умудрился доползти, дойти, доехать до этого района Дублина и что между ними случилось?..       — Помню, — пробурчал тихо он и отвернулся в противоположную от Амелии сторону, не желая видеть ее, не желая ее прикосновений, не желая ее губ, которые тот смутно вытащил в это мгновение из памяти.       — Я не ожидала увидеть тебя на своем пороге в три часа ночи, — проскулила Амелия и приподнялась на кровати, дабы увидеть эмоции на лице того самого красавчика, от которого она вот уже давно сходила с ума, и наконец-то он стал ее, а она — его, по крайней мере, Амелии нравилось думать таким образом после проведенной совместной ночи.       Киллиан вообще не планировал возвращаться сюда, однако… он здесь, все еще валялся в постели, сжимал руками подушку, чувствовал за спиной ее, ощущал, как голова понемногу начинала гудеть, виски — стучать, во рту — пересыхало, а в груди — в очередной раз рвалось сердце на куски.       — А я не хотел сюда ехать, — вдруг ответил Лайтвуд, совершенно не задумываясь о чувствах Амелии и о том, что она может испытать после подобных больных слов.       Но на что она рассчитывала? О чем вообще размышляла, когда, увидев на пороге желанного красавчика, которого представляла рядом с собой только в самых смелых фантазиях, пустила внутрь? Думала, что останется? Думала, что проявит хоть каплю сожаления? Думала, что скажет на утро приятные слова? Не того выбрала. Не о том фантазии. И лучше бы Амелия никогда не позволяла Лиаму дотрагиваться до себя, как до обычной любовницы, к которой возвращались лишь тогда, когда на душе паршиво, когда хотелось заглушить боль, когда хотелось лишь уничтожать, рвать и метать.       Не то чтобы Киллиан был слишком грубым, жестким, резким, вовсе нет. Даже когда одолевали сильные эмоции, он держал себя в руках, понимал, что находился не с тем, кто мог дать отпор, хотя если вспомнить Кэролайн, то вполне можно опровергнуть слух о том, что женщины — слабый пол. Никакой не слабый, вполне себе сильный, в каких-то аспектах даже сильнее мужчин.       Просто… в такие моменты Лайтвуду требовалось гораздо большее, чем в любые другие дни: он не ждал, не наслаждался, а брал, хватал, испытывал кайф от власти и контроля, видел, как партнер получает такую же эйфорию от боли, что и он, слышал свое имя между громкими стонами, ощущал, как длинные ногти царапают спину и руки, ведь это никак не могло привести к привыканию, никак не связывало Киллиана с любовницами.       Где-то в глубине души он знал, что умел быть мягким и нежным, иначе не относился бы должным образом к сестрам и матери, однако, опять же, эти качества так же, как и совесть были зарыты глубоко внутри и выходили наружу очень и очень редко, поэтому в данные минуты ему — совершенно плевать, что подумает Амелия, пусть даже выгонит из дома с криками о том, что он — последняя сволочь, которая только есть на белом свете, хотя, по сути, бывают гораздо-гораздо хуже.       На самом деле, если бы она посмотрела на Лайтвуда таким взглядом, как это делала Кэролайн, стало бы легче — конечно, душа не освободилась бы от невыносимой боли, но он с уверенностью мог сказать, что заслуживал подобного отношения, потому с ним проще жилось, а не с тем, как Амелия все еще продолжала глазеть на него — как на единственного, кто обратил на нее должное внимание.       — Я приготовлю завтрак, а ты… можешь пока принять душ, — вдруг сказала она, затем Киллиан проследил за легкими шагами босых ног, когда Амелия обошла кровать и направилась, вероятно, на кухню.       Это было чем-то необычным, наверное, тем, что он уже давно забыл — когда о тебе кто-то заботился без причины. Не потому что нужно, не потому что хотят быстрее выпроводить, не потому что нельзя появляться дома, а просто так.       Сейчас, с одной стороны, Киллиану было до безумия приятно, из-за чего сердце, хоть и не до конца, склеивалось по маленьким кусочкам, пробуждая организм. С другой же — не желал, чтобы потом Амелия следовала за ним, чтобы навлекала на себя беду, которую он уже навлек на семью.       Наконец Лайтвуд попытался подняться с кровати, и это далось невероятно тяжело. Голова тут же закружилась, и если от крепкого алкоголя ранее ловил вертолеты, то сейчас, вспомнив о белом порошке в маленьком пакетике, который наверняка до сих пор лежал либо в кармане штанов, либо в бумажнике, понимал, головокружение совершенно отличалось от привычного. Хм, привычка… Звучало страшно.       Киллиан примерно знал, какие могли быть последствия от кокаина, особенно, если первая доза слишком большая, а он и правда пробовал наркотики впервые — опустился же до такого… Однако знать и соблюдать правила — две разные вещи.       Сегодняшней ночью контроль вовсе выбился из рук, и они потянулись к злосчастному пакетику, поэтому, когда Лайтвуд медленно, опираясь ладонью о ближайшую стену, поднялся с кровати, ощутил давление в глазах и в голове; казалось, сейчас вырвет и пойдет кровь из носа.       Как только он это понял, сорвался с места и машинально нашел ванную комнату, совершенно не помня, где она располагается. Возможно, если Киллиан был там несколько часов назад, то именно до сих пор затуманенный разум вел его, причем привел правильно, и теперь содержимое желудка выворачивалось в унитаз, из-за чего тело расслабилось, после вовсе обмякло на полу, когда указательный палец нажал на кнопку смыва.       Закрыв глаза, Киллиан попытался вытащить из пьяного мозга, который, в общем-то, нихрена не соображал ночью, капли событий — крупицы, которые помогли бы вспомнить, как он здесь оказался, а самое главное — причину, по которой выбрал именно Амелию, а не, например, отчий дом, как делал это всегда по пьяни, или съемную квартиру.       Не вышло… Сколько он уже сидел на теплом полу и тер глаза пальцами, чтобы взбодриться и лучше видеть — ничего так и не приходило. Не вставали картинки перед глазами, лишь ощущение невероятной эйфории и кайфа вспоминалось снова и снова разливалось по венам, однако Лайтвуд был в курсе, что все это — обман самого же себя, и ни в коем случае нельзя повторить ту же ошибку.       Он вдруг оглядел себя с ног до головы, увидел, что одежды на нем совершенно никакой, кроме боксеров, и еще раз выругался про себя, окончательно поняв, что натворил — все-таки переспал с Амелией.       Черт, заняться грубым сексом с девушкой, которая не заслуживала его, причем в состоянии алкогольного и вдобавок наркотического опьянения — то, о чем точно «мечтал» Киллиан. Оставалось надеяться на то, что она — не подставная красивая птичка, которая только и делала, что притворялась чистой и невинной, чтобы потом, при определенных обстоятельствах, шантажировать наемника.       Вода в раковине зашумела через пару минут после того, как Лайтвуд убедился в том, что желудок успокоился, а вот нос, из которого хлынула кровь, как только он склонился, чтобы умыть лицо, нарушила все планы. В одно из мгновений Киллиан облокотился двумя руками о края белой широкой раковины, поднял голову и взглянул на себя в зеркало.       Кого ты там видишь, Киллиан? Кого взрастил, пока плевал на себя? Кого видят в тебе окружающие? Кем ты, черт возьми, стал, пока засовывал совесть внутрь? Неужели деньги и правда стоят твоего здоровья, моральных сил, общественной репутации? Неужели все это стоит того, чтобы вот так стоять, глазеть на настоящую версию себя и ненавидеть настолько, что хотелось ударить кулаком в зеркало, чтобы Лиам Хартлинг исчез, причем навсегда, и чтобы вернулся Киллиан Лайтвуд? Сколько еще сил в тебе, чтобы каждый раз плеваться ядом и ненавистью в отношении себя?       Стук в дверь отвлек, и Киллиан дернулся, потому что снова ушел далеко из реального мира, однако все еще видел себя в зеркале, точнее искривленную версию себя, надеясь, что когда-нибудь сможет либо окончательно смириться с ней и принять подменные документы, в которых каждые полгода мелькали разные имена и фамилии, либо окончательно потерять настоящего Лайтвуда.       Кровь из носа потекла стремительнее, но все, что он сделал, — вытер рукой, размазав по лицу: щеке и губам. В каком-то плане у Киллиана даже отсутствовало желание стирать ее, потому что теперь пролитая чужая кровь, смешанная с его и отравляющая его каждый день, кажется, выходила наружу, напоминая о том, кто он такой — убийца. И навсегда им и останется. Вот только живым или мертвым — выбор, который сделать сложнее всего, и не только кому-то, а ему самому, ведь если хочешь жить настолько сильно, то будешь бороться до последнего, а если нет — спустишь все в унитаз.       Амелия постучала еще раз и спросила в порядке ли Лиам, на что он наконец-то громко ответил, что еще немного и выйдет. Буквально через пять минут, умывшись и проверив не несет ли от него алкоголем, сигаретами и наркотиками, открыл дверь ванной комнаты. Он не собирался задерживаться, не собирался общаться с Амелией, заводить разговоры, а уж тем более — делиться чем-то сокровенным, да и не умел это делать — вообще мало с кем поддерживал беседу.       На кухне было даже жарковато, наверное, от приготовления завтрака, который уже стоял на столе. Амелия смело пригласила Лиама за стол, и тот неловко отодвинул стул, затем уселся на него с таким выражением лица, будто увидел ее впервые и вообще до сих пор не понимал, что здесь делал и зачем.       — Прости, но… можно вопрос? — спустя какое-то время спросила Амелия, проглотив маленькую половинку от сосиски.       Лайтвуд лишь поднял глаза от кружки с кофе, от которой шел пар — пялился на нее так долго, отчего зрение аж застыло и поплыло, а вокруг не слышал ничего, кроме тишины, наверное, можно было бы даже позабыть о том, что сейчас он совершенно не в своей тарелке, потому что его место — среди одиночества.       — Дерзай, — только ответил он, и Амелия поджала губы, будто вопрос не понравится довольно молчаливому собеседнику и тому, с кем она провела ночь.       — Ты вчера принимал наркотики? — вдруг поинтересовалась она и закинула ногу на ногу, оголяя при этом бедро: на ней был надет лишь домашний шелковый короткий халат, поэтому… если Киллиан решит снова воспользоваться телом Амелии, которое, несомненно, манило, с легкостью доберется руками, и не только, до нужных участков кожи, однако… не этого ли она добивалась?       — Какое это имеет значение? — вопросом на вопрос, и Лайтвуд опустил взгляд в тарелку, в которой копался вот уже минуту — в горло, впрочем, как и в желудок практически ничего не лезло; казалось, если проглотит хотя бы половину того, что приготовила Амелия, снова побежит к унитазу.       — Просто хочу понять, чем руководствуются люди, которые пихают в себя эту отраву, — пожав плечами, легко объяснила она.       Киллиан нахмурился, так как ответ был довольно странным.       — Я учусь на психотерапевта, и мне интересно узнавать такие вещи, тем более, когда живой пример сидит рядом.       Ее губы расплылись в небольшой улыбке, затем она отпила кофе и поморщилась — все еще горячий.       — Ты не подумай, — замахала Амелия руками, когда поймала серые радужки, — я не хочу делать из тебя подопытную крысу…       Он почти что усмехнулся, но остановил себя. Подопытная крыса… Именно таким Лайтвуд ощущал себя, по крайней мере, в последнее время, а началось это с того дня, когда мистер Дубей услышал долгожданные слова: «я буду работать на вас».       — Больше я не пихну «эту отраву» в себя, — серьезно сказал Киллиан и отложил столовые приборы, после поблагодарил за завтрак, быстро встал из-за стола и направился в спальню, чтобы надеть футболку, которая, был уверен, пропахла потом и ночными похождениями.       Резкие и быстрые движения говорили о том, что красавчик вовсе не собирался задерживаться, что ему — плевать, кто она такая, что делает по жизни, чем интересуется, что планирует, а еще даже не думает, что, вообще-то, Амелия могла бы помочь с проблемами.       Да, она умела видеть людей насквозь, особенно, своих потенциальных клиентов — это ее отличительная черта, с помощью которой уже давно заинтересовала многих преподавателей в университете — те пророчили Амелии светлое и успешное будущее в карьере. Однако… опять же, кто она, чтобы насильно заставлять человека остаться, тем более — помогать, когда тот сам не желал выбираться из ямы.       Может, когда-нибудь Киллиан и вспомнит о некой миловидной внешности девушке. Может, когда-нибудь он посмотрит на нее немного иначе, а не как на ошибку. Может, когда-нибудь она станет новой отправной точкой. Вот только в лучшую жизнь — построит лестницу, по которой, конечно же, тяжело и долго подниматься, отчего можно даже сорваться, но это определенно стоило бы того. А пока… Лайтвуд буквально летел со всех ног прочь.       — Знаешь, я ведь еще тогда поняла, что это ты, — напоследок услышал он и замер у входной двери, когда уже опустил ладонь на ручку. — Фоторобот так себе, но теперь я четко вижу здесь твое лицо, Лиам.       Ему совершенно не понравилось, как Амелия произнесла поддельное имя, с каким тоном в принципе говорила все произнесенные слова, а еще… то, как в руках прямо сейчас держала одну из сотен или тысячи листовок, развешанных по Дублину, да и всей Ирландии, с той самой надписью: «В РОЗЫСКЕ».       — Не волнуйся, я не собираюсь сдавать тебя, какими бы ужасными вещами ты не занимался, — вдруг продолжила она, опустив листовку, и Киллиан проследил за этим жестом.       — Тогда… что тебе нужно? — неожиданно для самого же себя задал вопрос Лайтвуд, вновь взглянув в невинные глаза Амелии — такие ли они на самом деле?       — Не «что», а «кто», — заявила та, и, черт, Киллиан готов был распасться на миллион маленьких осколков, чтобы повернуть время вспять и послать того парня с белым порошком куда подальше.       Самое интересное здесь то, что Лайтвуд не стал отрицать факта, что на фотороботе действительно он, будто бы заранее зная о провальности отговорок.       — Ты, — повторила Амелия и сжала листовку в кулаке. — Только ты, Лиам.       После последних слов она аккуратно сделала несколько шагов к нему навстречу, а когда остановилась слишком близко и провела пальчиками обеих рук по сильным плечам, посмотрела на Киллиана кошачьим взглядом, и он понял, что теперь не отвертится.       Еще одна ошибка. Еще один пробел. Еще одна деталь в его жизни, которая будет мешаться. Или… все же именно она станет кем-то большим, чем обычной случайной девушкой? И это не в плане отношений, нет, на такое он не пойдет.

━━━ • ✙ • ━━━

      Впервые на заказе кто-то находился рядом. Впервые Киллиан не мог нормально сосредоточиться. Впервые глаза закатывались от каждого лишнего шороха и движения настолько глубоко, отчего в один момент грозились не вернуться на прежние места.       Мистер Дубей по какой-то причине решил, что именно на новом заказе его новоиспеченному наемнику нужна помощь некоего Габриэля, который, видимо, уже давно работал на него и которого Лайтвуд помнил с того дня, когда вновь приехал в дорогой особняк и набросился на Дубея. Если тот думал, что Киллиан не справится или не выстрелит, тем самым не выполнив заказ, значит плохо узнал наемника и его способности, а также характер.       Да, у Лайтвуда были слабости, как у любого другого человека, но все, что касалось работы, — перекрывало абсолютно любые границы, переваливало за рамки разумного, переходило черты, а теперь-то и подавно, теперь-то точно нельзя было оплошать и разочаровать, так как безопасность семьи все еще зависела от него самого, какие бы мистер Дубей не говорил красивые слова о защите — бред, ложь, полная чушь. Киллиан не был тупым, понимал, что, если какой-то заказ не будет выполнен, кто-то из семьи пострадает, а сможет ли он в очередной раз спасти их? Отчего-то очень сильно сомневался.       Габриэль не сказал ни слова, пока они вдвоем лежали на крыше одного из зданий возле дорогого отеля и ожидали прибытия человека, а именно мистера Басу, который, вроде бы, один из лучших адвокатов в Дублине, хотя сам родом из Корка, насколько просветился о нем Киллиан.       На самом деле никогда должным образом не интересовался жертвами, потому что это могло лишь привязать к ним, особенно, если они — женщины. Их убивать сложнее, благо заказывали редко. Однако здесь сработал какой-то инстинкт или чутье, а может, обычное любопытство, и Киллиан просмотрел несколько фотографий, открывшихся в поисковике интернета. Удивительно, что рядом с мистером Басу всегда мелькала молодая девушка, но Лайтвуд так и не нашел, кто она такая, потому, пораскинув мозгами, решил, что это либо помощница, либо дочь, либо… любовница, однако для последнего варианта она слишком похожа на него, да и держалась не так, как та, которая спала с ним.       — Прекрати шуршать! — все-таки возмутился Киллиан, в очередной раз стискивая зубы. — Нахрен ты вообще здесь нужен, — прошептал себе под нос, когда отвернулся и посмотрел на подъезжающую белую тонированную машину.       — Это они? — встрепенулся Габриэль и подполз ближе к краю крыши.       Кивок послужил ответом, затем Лайтвуд аккуратно поставил винтовку в нужное место, которое уже заранее приметил — как только они оказались на крыше, пройдя незамеченными, и это, кстати говоря, благодаря Габриэлю. Ладно, хоть какая-то польза.       Машина ехала медленно, за ней еще несколько, но никто из них двоих не сомневался, что жертва сидела в белом дорогом автомобиле, а остальные — пешки, как и они сами.       — Не мешайся под рукой, — последнее, что произнес Киллиан практически приказным тоном, но с самого начала их встречи обозначил, кто здесь главный, да и никогда не отдаст правление в чужие руки на своем же заказе.       — Не думай, что я не пристрелю тебя в случае чего, — в ответ съязвил Габриэль и стал следить за почти расслабленными и в то же время четкими движениями рук наемника.

juno — faith chalice

      Киллиан, как и всегда, не тушевался, не торопился, потому что верно и точно подгадывал время, за которое успеет настроиться, успеет закрыть один глаз, а другим — взглянуть в прицел, затем навести прицел на жертву и еще через мгновение сделать контрольный выстрел. Пока что он только правильно выставил винтовку и продолжил наблюдать, выглянув из-за оружия, за тем, как белый автомобиль плавно останавливается на красиво выложенной дорожке возле отеля.       Минуту-другую никто не появлялся, но через мгновение водитель покинул свое место, открыв дверь, и прошел к задней двери — Киллиан приготовился и спрятался за винтовкой. Пассажирская дверь открылась — одна рука опустилась ниже, палец нашел курок. Сначала появилась темная макушка с длинными волнистыми волосами, спадающими на плечи, однако Лайтвуд не придал ей значения, однако точно знал, что это именно она — та, которую он видел на фотографиях в интернете, после водитель обошел машину сзади и остановился возле второй пассажирской двери — глаз закрылся, другой же стал внимательно смотреть в прицел, видя прямо по середине красной точки свою цель.       Это был мужчина высокого роста, довольно широкоплечий, с такими же темными волосами, как у девушки, одетый в белую рубашку, пиджак, брюки и наверняка дорогие туфли, впрочем, весь его образ буквально кричал об имеющихся деньгах — еще бы, он же адвокат.       Прицел все еще стоял на нем, а Киллиан почему-то не двигался. Обычно все происходило довольно быстро и почти безболезненно: и для жертвы, и для наемника, но тут… что-то изменилось. Внутри стали скрести кошки, отчего захотелось неистово разодрать кожу голыми руками и вытащить их оттуда, чтобы не мешали и не отвлекали. Габриэль рядом тоже стал нервничать, заметив сомнения в наемнике: напряженное тело, едва дрогнувший палец, который держался на курке, и странное выражение лица.       — Чего ты ждешь? — непонимающе и раздражающе прошептал Габриэль. — Он уходит!       Тот стукнул по поверхности крыши кулаком, но никакого звука не последовало.       Причина, по которой Киллиан медлил, — она. В один момент та подбежала к мистеру Басу, будто подозревая о чем-то, будто заранее зная, что должно произойти что-то страшное. Не то чтобы закрыла собой, нет, пуля в лоб или в висок все еще была обеспечена, здесь дело совершенно в другом…       В том, как она заботилась о, Киллиан теперь был уверен, своем отце, как обхаживала его, как о чем-то судорожно расспрашивала и оглядывала с ног до головы. Кажется, Лайтвуд почувствовал какой-то укол совести, и именно он-то не давал нажать на курок, не давал убить жертву, чтобы спасти себя и близких.       Какого черта ему вдруг стало не все равно на них: на него и на нее?.. Что это? Проснувшаяся так внезапно травма от потери собственного отца?       — Нажимай! — голос Габриэля зло прогремел рядом с ухом, и дуло пистолета, как и в кабинете Дубея, прислонилось к затылку, мол, либо он, либо ты — выбирай с умом.       На самом-то деле никакого выбора больше не существовало, по крайней мере, у Киллиана точно, потому что единственных людей, которых он будет всегда выбирать, — семья, которая снова могла стать мишенью, точнее, с того самого поворотного дня, когда пуля проделала маленькую дырочку в окне и убила Лазарину, уже все было решено, уже нельзя было откланяться.       Выбор — иллюзия свободы. Даже сам человек заведомо знает, что выберет.       Мистер Басу собирался покинуть открытую территорию, дочь стояла слишком близко, но с другой стороны и что-то говорила ему, отгоняя тех, кто подходил к ним, вероятно, должна была случиться важная встреча с какой-нибудь шишкой, которую предстояло защищать в суде.       С каждой секундой времени для точного выстрела оставалось все меньше. Габриэль запросто мог не выдержать и либо убить наемника, не справившегося с новым заказом, либо пока что оставить в живых, но вырубить, чтобы донести о произошедшем хозяину, что, вообще-то, являлось, если так подумать, наиболее подходящим вариантом — можно будет наблюдать очередной крах Лиама Хартлинга и то, как он станет лезть из кожи вон, чтобы спасти семью, потому что Дубей не прощает ошибок так же, как и не прощает промахи.       Снова сосредоточенный взгляд одним глазом, снова Киллиан взял себя в руки, зажал винтовку в руках, чтобы не дрогнула при снятии курка, снова задержка дыхания — на удивление двадцать штук сигарет в день никак не влияли — снова лоб жертвы посередине, прямо в красной точке прицела.       Еще немного. Лайтвуд проверил обстановку вокруг, чтобы никто внезапно не взглянул наверх, на крышу отеля, хотя, конечно, после выстрела кто-то из них все же сделает это, после… палец наконец-то сжал курок, и пуля со скоростью света полетела в мистера Басу, который, подъезжая к месту встречи, даже не подозревал о скорой смерти.       Очередные крики ужаса, которые и Габриэль, и Киллиан слушали после того, как жертва практически сразу упала на мокрый после дождя асфальт с безжизненными глазами, раздавались по всей улице и, кажется, поднимались наверх, тем самым заполняя голову и мысли.       Отчего-то именно этот заказ показался неправильным и тем, что он должен был предотвратить. Что-то в нем было не так, что-то сильно смущало, и Киллиан ощущал это шестым чувством, однако никак не мог повлиять на исход событий — Басу должен был умереть, чтобы жили близкие наемника.       — Дай сюда, — вдруг спохватился Габриэль и выдернул из расслабленных рук Лайтвуда винтовку, когда крики едва утихли.       — Что ты делаешь?! — зашипел Киллиан, не понимающе сдвинув брови к переносице, аккуратно высовываясь из-за ограждения на крыше — после выстрела оба спрятались.       — Ее тоже нужно устранить, — устраивая винтовку поудобнее по отношению к себе, проговорил Габриэль, но не успел прицелиться, как почувствовал сильный удар в висок, однако не отключился, только выругался и повалился на бок.       — В документах написан только один Басу, — сжимая в руке пистолет, который всегда носил с собой, засовывая за пояс то штанов, то джинсов, твердо сказал Киллиан. — Ты попросту сдашь нас! — громче продолжил он, не обращая внимания на быстро подъезжающую скорую помощь и стражей — пора сматываться.       — Он знал, что ты не сможешь, — стоял на своем Габриэль, прижимая холодную ладонь к пульсирующему виску.       — Я выполнил заказ. О чем ты, черт возьми, говоришь?!       Уже не выдерживая, Киллиан резко приблизился к Габриэлю, почти вплотную к лицу, готовясь снова ударить, чтобы окончательно вырубить надоедливого таракана.       — В последний момент Дубей прислал сообщение с приказом устранить обоих, Хартлинг. Разве ты не смотрел в телефон с утра пораньше? — издевательски поинтересовался тот и оскалился, видя замешательство на лице наемника.       Нет, Лайтвуд не проверял телефон. Никогда не делал этого, когда ехал на заказ, никогда не отвлекался, потому что настраивался на убийство за день, а то и два — остальной мир, что реальный, что цифровой слишком мешал, а так он уходил в себя, размышлял о ничтожности своей жизни, затем решал: гори оно все огнем, и в день заказа с пустой грудиной, без сердца, приезжал на нужную точку, подобранную заранее, и стрелял.       — Дай мне закончить заказ, и я оставлю это между нами, иначе твои близкие снова пострадают: один за другим, по очереди, — проговаривая эти слова, Габриэль перевернулся на живот, оперся локтями о шероховатую поверхность крыши, поправил винтовку и стал рассматривать среди толпы мисс Басу.       Очередное упоминание сестер и мамы выбило почву из-под ног. Если бы о них сказал сам Дубей, Киллиан бы еще подумал начинать злиться или нет, но… сейчас, когда Габриэль упомянул его семью, да так, будто бы именно он, в случае чего, и причинил бы им боль, не собирался сдерживаться — и плевать, что заказ не закончен.       — Катись к дьяволу! — грубый бас прогремел громко и быстро, но не так, как сработала занесенная рука, в которой Лайтвуд сжимал пистолет.       В одно мгновение приклад с характерным звуком встретился с тем же местом на виске, куда Киллиан бил несколькими минутами ранее, однако теперь, после второго удара, Габриэль не смог сказать и слова против, не смог взглянуть, возможно, в последний раз в прицел, не смог до конца сжать пальцем курок, не смог плюнуть ядом в сторону наемника и пригрозить, что он и его близкие — уже мертвы, так как тело за секунду расслабилось и обмякло.       Сегодняшним хмурым днем должны были погибнуть два человека: мистер и мисс Басу, отец и дочь, но кто бы знал, что наемник отчего-то не решится полностью выполнить заказ, а решит вырубить, как казалось, человека, который играл на своей же стороне — стороне, которую Киллиан, вообще-то, не выбирал: его заставили, принудили, манипулировали, а значит все, кого посылал Дубей, — лишь потенциальные враги, значит — Лайтвуд по-прежнему один, и ему в этом одиночестве гораздо спокойнее, нежели с теми, кто готов в любую минуту вонзить нож в спину — с причинением боли самому себе он и сам справлялся неплохо.       Пора было уходить, покидать пригретое с самого раннего утра место, но Киллиан снова медлил, поэтому толкнув тело Габриэля подальше, занял его место и, закрыв один глаз, посмотрел в прицел, и в эту же секунду девушка с голубыми радужками, полными слез, подняла взгляд вверх, будто подозревая, кто виноват в смерти отца.       На короткий миг Лайтвуд замер точно так же, как и мисс Басу — видела ли она винтовку? Или это лишь инстинктивное движение? — после резко отпрянул от оружия и свалился спиной на крышу, толкнув при этом винтовку в сторону, затем прикрыл глаза ладонями и начал тереть их пальцами, чтобы вынуть из головы ее образ, а она явно не заслуживала смерти родного человека.