8. Горячий прием

      Дом Дубея умел удивлять так же, как и его хозяин, когда тот внезапно собрал чуть ли не всех верных псов в гостиной, где буквально все кричало о том, кто он такой и что с ним — лучше не тягаться, да даже не пытаться.       Конечно, вся шайка давно приметила за мистером Дубеем, что он до невозможности любит деньги, а тратит только на то, чтобы угодить самому себе либо семье, которая явно не состояла из двух или трех человек — гораздо больше, по крайней мере, так приметил Киллиан острым зрением, которым осматривал все в округе каждый раз, пока удавалось постоять или пройтись по дому наедине с собой — о да, Дубей доверял Лайтвуду чуть больше, возможно, больше, чем остальным пешкам, которые, по факту, работали с ним дольше, чем какой-то Лиам Хартлинг.       Однако… дело здесь было еще и в том, что сам Дубей заметил: многие сторонились Киллиана, например, не садились рядом или даже не стояли, когда он собирал наемников вместе, а это могло означать одно — Лайтвуд чем-то пугал их, в том числе они чувствовали, что он сильнее, умнее, хитрее, проворнее, жестче, резче, с остротой и дерзостью на языке.       Габриэль еще тогда, застав некоего Лиама Хартлинга, нового наемника хозяина, напрягся, увидев то, как тот приставлял пистолет к виску мистера Дубея, при этом шипя ругательства и угрозы, а это… никому не позволялось, либо же… сразу каралось смертью, но ему — все сошло с рук, и палец Габриэля даже не успел снять предохранитель, чтобы припугнуть наемника, ведь хозяин по какой-то причине предпочел оставить того в живых, будто Лиам — главный конкурент, и не только Габриэля, а всех их, всех остальных, присутствующих сегодня в просторной комнате, украшенной дорогими красными коврами.       В доме везде и всюду преобладали красные краски, будто Дубей таким образом самостоятельно олицетворял себя с болью и кровью, и это на самом деле ведь так и было — мистер Дубей только про кровавые краски, никак не про позитивные и светлые, потому, когда заходишь в особняк, буквально обливаешься кровью и чувствуешь, как медленно, но верно, потопаешь в мире, который не выбирал, хотя Киллиан сомневался, что Дубей принудил всех так же, как и его, некоторые же могли и на чистую голову, без пререканий и создания проблем семьям, если они имелись, согласиться.       Однако… если не от рук Дубея пострадала чья-то семья из присутствующих в гостиной, то в момент, когда хозяин кровавого дома завел свою привычную — уже привычную — шарманку про то, что кто-то убивает его людей — а их было немерено, и все они либо сопровождали мистера Дубея, либо охраняли особняк, либо следили и охраняли семьи верных псов, либо контролировали бизнес — Киллиан кинул грозный и практически уничтожающий взгляд на Габриэля, а тот только и сделал, что сжался, переведя взгляд куда-то в сторону, сцепив руки на груди, будто пытался таким способом унять дрожь в теле, но Лайтвуд и правда настолько хорош, когда засовывал сердце глубоко-глубоко внутрь и приказывал совести заткнуться, отчего умел читать людей даже при таком раскладе, даже в закрытой позе, можно сказать, по языку жестов, так что, наверное, Дубей и правда не ошибался в нем, и он — лучший из лучших.       Лучший из лучших, но… что крылось на самом деле за его спиной? Какие страшные тайны и секреты Киллиан нес за собой после того, как стал пешкой в игре наглого ублюдка с надменным взглядом и золотой ложкой в заднице? Чего на самом деле недоговаривал, а лишь умело скрывал? Потому что все совершенные убийства, о которых вот уже несколько дней без остановки болтал Дубей, совершены именно Лиамом Хартлингом, а тем, кто покрывал его, являлся никто иной, как Габриэль, понимающий после того дня, когда Киллиан вырубил его на крыше здания, не дав выстрелить в мисс Басу, что с новым наемником шутки плохи и что… лучше подчиниться и следовать его приказам, превращаясь в уже совершенно другого пса — бродячего, ведь такие псы никогда не находили настоящих друзей, никогда не следовали правилам, только плыли по течению, причем такому, который наиболее выгоден, наиболее безопасен, потому что, опять же, все, за что так отчаянно цеплялся каждый человек, — жизнь, а Габриэль до трясучки хотел жить, впрочем… как и его семья — снова слабое место, в которое можно бить без остановки, а пешка будет выполнять все, что заблагорассудится хозяину, каким теперь в каком-то плане ощущал себя и Лайтвуд, растягивая уголки губ в едва заметной ехидной улыбке, глядя на Габриэля.       — Я хочу знать, кто эти люди! — внезапно прокричал Дубей и стукнул кулаком по идеальному письменному столу, который наверняка сделан из самой дорогой породы дерева.       Верные псы поджали хвосты. Кто-то опустил голову вниз, будто пальцы на руках гораздо интереснее. Кто-то продолжил наблюдать за нервной походкой хозяина туда-сюда — вот-вот и кто-то из них получит либо выговор, и это в лучшем случае, либо… пулю в лоб, а это уже в худшем случае. Кто-то вовсе пытался отвлечься и осматривал стены, мол, я здесь вообще ни при чем, зачем меня сюда притащили?       — Я хочу знать, почему он или они…       О, Дубей уже сомневался, что те зверские убийства, после которых руки Киллиана практически всегда оставались по локоть в крови, совершил один человек — еще бы, разве Лайтвуд сам представлял, что когда-нибудь будет поджидать жертву, после чего убивать, глядя в глаза, в которых гаснет свет, а что самое главное — та самая жизнь, за которую мнимые телохранители и его сестер, и чьих-то еще семей, замешанных во всем дерьме, яростно продолжали держаться.       — …нацелились на моих людей! — резко закончил мистер Дубей и снова чуть не стукнул кулаком по столу, но, видимо, поберег руку, которая, вероятно, горела от первого удара, хотя… может, Лайтвуд пропустил еще парочку, пока наслаждался видом испуганного Габриэля.       Возможно, впервые за несколько лет Киллиан чувствовал, что контролировал ситуацию — не себя, конечно, нет, с этим еще предстоит поработать, особенно, в моменты, когда крышу окончательно срывало, и рука в очередной раз заносилась над уже мертвым окровавленным телом, благо он не ловил чистого кайфа, скорее, пустоту, но приятную, а не болезненную.       Он контролировал ситуацию с Габриэлем и самого Габриэля, ведь, если бы Лайтвуд не продумал все наперед, то вероятность того, что один из самых верных псов Дубея при первой же возможности сдал наемника, — была бы слишком высока.       — Габриэль, — понизив тон голоса, обратился к тому хозяин.       Светлые глаза осторожно поднялись от пола, кадык дернулся, наверное, Габриэль сглотнул ком в горле, который каждый раз, когда на пути встречался Лиам Хартлинг, образовывался внутри, причем так, что почти что перекрывал кислород.       — Почему на самом деле вы с Хартлингом не убили девчонку Басу? — задал все тот же вопрос, что задавал чуть ли не каждую встречу, как будто или Габриэль, или Киллиан ответили бы по-другому, хотя… чисто теоретически такое вполне возможно, так как ложь имела свойство меняется — да и правда на самом деле тоже, ведь человеческая память так или иначе стирала какие-то детали, которые хотелось бы, наоборот, помнить вечность, оставляя лишь ошметки и куски от приятного.       Габриэль на секунду — только на долю — повернул голову вполоборота, в сторону Лайтвуда, но увидел, как тот расслаблено и практически вальяжно рассиживал на отдельном кресле в индийском стиле и внимательно рассматривал его, ожидая ответа, и… если Киллиану он не понравится, Габриэль в курсе, что произойдет с его семьей, которая хоть и была надежна спрятана в другой стране — в Англии, в прекрасном городе Лондон — хитрый и продуманный наемник по счастливой случайности имел там некоторые связи: когда-то бывший партнер, работающий теперь уже на правительство Англии, согласился первый и последний раз помочь, потому что должен был Киллиану за когда-то далекое спасение жизни и за обретение совершенно иной ячейки в обществе — не грязной, не кровавой, не до панической атаки страшной, а безопасной и почти свободной. День убийства мистера Басу.       В носу присутствовал непонятный запах, будто рядом лежали либо стояли деревья — лес, хвоя, сосна, а все это вместе настолько смешалось с сигаретным дымом, отчего Габриэль потерялся, но не только от различных запахов, скорее, от тряпки, надетую на глаза, которая уже неприятно саднила, и глаза чесались, но руки… чем-то завязаны и сцеплены вместе за спиной — не пошевелиться, не сделать шаг влево и вправо, потому что сразу же последует выстрел — расстрел на месте, и… Лайтвуд уж точно проследит за тем, чтобы пуля попала ровно в цель — сердце или лоб, пробивая дыру.       — Просыпайся, мой дорогой друг, — услышал Габриэль и резко мотнул головой в сторону голоса, после снова вдохнул древесный запах — как иронично, что таким запахом обладал и сам Киллиан с нотками мяты, свежести и табачного тяжелого дыма. — Нам пора немного поболтать. Точнее… это будет зависеть от того, как ты будешь отвечать на мои вопросы, — усмехнулся собеседник, и пешка Дубея только тогда поняла, в чьих руках находится на самом деле.       Спустя несколько долгих секунд Габриэль ощутил каким-то шестым чувством, как к нему медленно подошли и протянули руку, вероятно, для того, чтобы снять тряпку с глаз. И вот… он наконец-то увидел перед собой Лиама Хартлинга, которого в последний раз наблюдал на той самой крыше, где они вдвоем ожидали двух важных людей — мистера и мисс Басу — и которых должны были устранить по приказу хозяина, но один из них не планировал отказываться, а второй — не принял новых правил игры, за что вырубил своего же, потом каким-то образом дотащил Габриэля, видимо, до машины, а может, на какое-то время он и приходил в себя, тут же погружаясь в забытье от точного удара в висок, и притащил… куда-то сюда.       Габриэль оглянулся, миновав широкую фигуру наемника, который свободно и расслабленно наблюдал за ним, становясь на место мучителя, а он — жертвы. Тот не увидел вокруг ничего, кроме стен, сделанных из деревянных хлипких досок — так вот откуда запах. Возможно, еще совсем недавно прошел дождь, ведь в Ирландии никуда без осадков. Сквозь доски виднелись лучи яркого солнца, а значит, как понял сам Габриэль, отключился не на долгое время — несколько часов максимум, но точно не день.       — Больной ублюдок! — выпалил тот, переведя глаза на Киллиана, и наемник коротко рассмеялся от оскорбления, потому что они уже никак не трогали и не действовали, ведь на себя ему совершенно все равно, глубоко насрать и плевать; семья — вот, что важно.       — Про меня ты можешь думать, что угодно, Габриэль, говорить, что угодно, но не смей даже мыслить о моих сестрах и матери! — за какие-то считанные минуты оказавшись возле Габриэля, привязанного к деревянному стулу, прошипел Лайтвуд, стискивая зубы, кладя ладони на подлокотники и сжимая настолько сильно, отчего под напором хрупкое дерево аж хрустнуло.       Габриэль поморщился — ему показалось, что все те сигареты, которые наемник выкурил, все еще были где-то там, во рту и горле, а он не переносил настолько явный запах сигарет, да и никогда даже не пробовал курить — после чего нахмурился, делая вид, что, да, услышал, но нихрена не въехал.       — Притворяешься, что не замешан в дерьме, которое произошло с моей семьей, не так ли? — издал нервный смешок Киллиан и быстро выпрямился, проводя рукой по подбородку, пытаясь совладать с собой, а для этого решил достать телефон Габриэля, который удачно выпал из заднего кармана штанов, когда Лайтвуд буквально засовывал того на сиденья своей машины. — Тогда… как ты объяснишь это? — пролистав некоторые фотографии, повернув при этом яркий экран к Габриэлю, спросил Киллиан. — Один, моя сестра Кэролайн.       В галерее и правда появилась фотография, взятая, скорее всего, из общего доступа, из социальных сетей, которые Кэролайн, вообще-то, не так уж и вела, лишь несколько фотографий в год, не более.       На снимке была изображена симпатичная молодая девушка с распущенными светлыми волосами, даже слишком светлыми, наверное, фотография сделана сразу после покраски волос, ведь в семье Лайтвуд все имели темные оттенки, однако миссис Лайтвуд и ее старшая дочь решили немного изменить внешность, как бы прощаясь с прежней жизнью и болью после смерти любящего мужа и отца.       Габриэль изучал несколько фотографий сестры наемника, наклоняя голову вбок, как будто это могло помочь вспомнить, однако Киллиан знал — он сделает все, чтобы запутать, отступить, остаться в живых, лишь бы поверили в сладкую ложь.       — Два, моя сестра Вивиан.       На экране появилась милая девчушка, которая выглядела гораздо моложе предыдущей, явно являясь младшей. Несколько разных снимков, где ее темные и немного волнистые волосы разбросались по плечам, а глаза и губы улыбались так искренне, отчего, казалось, можно было зарядиться позитивной энергетикой через телефон.       Габриэль сглотнул, теперь уже точно понимая, что попал не просто в лапы больного ублюдка — в лапы умелого и хитрого больного ублюдка, который каким-то образом взломал телефон и теперь мог выудить оттуда все что душе угодно, благо работа на мистера Дубея научила хоть чему-то полезному — всегда удалять переписки, особенно, когда дело завершено.       — Три, моя мать.       Экран на этот раз оказался прямо у носа, и Габриэлю не осталось ничего, кроме как постараться отодвинуться назад, но все, что вышло, так это чуть не свалиться вместе со стулом, и именно по этой причине Лайтвуд вновь усмехнулся, однако выражение лица за мгновение ока приняло прежнюю эмоцию — агрессию.       — Чего ты хочешь от меня? — теперь таким образом заговорил Габриэль, но Киллиан, сложив руки на груди, в одной из которых до сих пор удерживал телефон, заблокировав экран, стоял неподвижно, даже не моргая, явно размышляя — убить или все-таки оставить в живых?       Немного подумав, оглядев со всех сторон пешку, проведя языком по губам, до сих пор смакуя вкус недавно выкуренной сигареты, однако из-за этого желание снова достать пачку и зажигалку усилилось стократно, пришел к выводу, что такой как Габриэль оказался бы очень даже полезным, если правильно натаскать — связать из запутанного узла то, что необходимо лишь ему, а если будет нужно, запутать заново, чтобы никто не смог добраться до истины.       — Расскажи правду, и я подумаю над тем, чтобы не убивать тебя, по крайней мере, мои методы могут оказаться не такими уж и извращенными, — растянув губы в сумасшедшей улыбке и оголив белоснежные зубы, произнес Киллиан, затем увидел, как кадык Габриэля дернулся — нервно сглотнул, потому что знал — бежать некуда.       — Какую? — теперь уже став более сговорчивым, поинтересовался тот.       — Тебя просили отыскать информацию обо мне и моей семье?       Ответом послужил короткий кивок, при котором Габриэль четко смотрел в налитые ненавистью глаза наемника, присевшего на корточки напротив, но даже при таком раскладе он — гораздо выше, и от него исходила негативная энергетика.       — Сколько ты работаешь на Дубея?       — Два года, — спокойно сказал Габриэль, пытаясь пальцами развязать узел, который Хартлинг завязал на запястьях.       — Кто он такой? — задал следующий вопрос Киллиан и подпер щеку рукой, поставив локоть на бедро, будто слушал какой-то очень интересный и увлекательный рассказ.       — Один из членов правительства Ирландии, насколько мне известно, а также владелец крупной строительной компании, которой часто разрешается строить многоквартирные дома там, где превышена радиация. Впоследствии люди жалуются на различные заболевания, в основном, как ты можешь и сам понять, — Лайтвуд кивнул, — на рак, но с этим ничего не делают, даже если жители Дублина, да и не только столицы, пишут жалобы, потому что Дубей — неприкасаем, — объяснил довольно подробно Габриэль, за что его можно было бы отпустить почти с чистой совестью, однако не тут-то было, ведь на вопрос «чего ты хочешь от меня?» Киллиан пока еще не дал ответа.       Эта информация… была и правда ценной, но… как ее использовать против Дубея? У Лайтвуда не имелось знакомых в правительстве, за исключением правительства Англии, но и сейчас, когда он буквально похитил человека, Габриэля, воспользовался единственным шансом, чтобы сделать хоть что-то полезное, чтобы как-то обезопасить себя и остаться в живых, как и попросила Кэролайн, а может, она говорила не только за себя, но и за Вивиан с мамой…       — Хочешь сказать, что все там, — Лайтвуд указал пальцем вверх, имея в виду верхушку власти, — подкупные? — уточнил он, хотя не сомневался, что деньги решали все и заставляли людей идти на самые ужасные поступки — ему-то не знать.       — Если ты не только родился, то и сам ответишь на заданный вопрос только положительным образом, — хмыкнул Габриэль, кивнув, после чего посмотрел на наемника, мол, а дальше-то что?       — Не поверишь, но в твоем телефоне я нашел скрытую папку, — поймав вопросительный взгляд, оповестил Лайтвуд и вдохнул запах страха, вместе с тем увидев, как тело пешки напряглось практически до предела — вот она, самая больная точка, если бить в которую, можно получить все, что душа пожелает, даже самая гнилая. — У тебя два прекрасных сына, Габриэль, которые живут… — вдруг запамятовал Киллиан, отчего, задумавшись, поднял глаза к потолку, затем вытянул руку, в которой сжимал чужой телефон, и вновь открыл галерею, — …кажется, с бабушкой, верно?       После вопроса он перевел взгляд на верного пса, готового в любой момент сорваться, однако узел, завязанный Хартлингом на веревке, слишком хорош, впрочем, как и он сам.       — Где твоя жена, Габриэль?       Раз и прямо по больному, по тому, что, вероятно, отнял мистер Дубей.       — Где мать твоих детей? — продолжал наседать Лайтвуд, видя, как тот кипел от злости, что так и не нашла выхода. — Если ты хоть на секунду задумаешься, чтобы даже единым словом обмолвиться о том, что произошло сегодня на заказе, поверь, моему знакомому в Англии будет совершенно насрать на твоих детей — совершал преступления и похуже наших, — тихо, спокойно, но с ноткой угрозы говоря это, Лайтвуд листал фотографии сыновей Габриэля, где они улыбались, играли в игрушки, смотрели в камеру, после воспроизвелось видео, где они махали руками, видимо, передавая папе привет. — Надеюсь, я понятно объясняю? — заблокировав экран, погрузив его в черноту, смело и нагло поинтересовался Киллиан и выпрямился, потому что ноги уже порядком затекли от такой позы — корточек.       — Предельно, — короткий ответ, от которого глубоко внутри у одного стало вновь невыносимо пусто и больно, у другого же, наоборот, свободнее, хоть и ненамного. Настоящее время.       — Мы же вам уже все подробно рассказывали, Босс, — отозвался наконец-то Габриэль, пытаясь говорить как можно увереннее, ведь если будет колебаться, то не только Лайтвуд сочтет это за неповиновение и несоблюдение договоренностей, но и мистер Дубей, остановившегося прямо напротив Габриэля.       Дубей снова выжидал — пялился на пешку, ожидая хоть чего-то нового и интересного за те дни, в которые было приказано найти какие-нибудь зацепки по убийствам, по сути, своих же людей.       — Все осталось с теми же данными, — невнятно продолжил Габриэль, выглядя не так уверенно, как раньше, отчего мистер Дубей тут же вскипел и прошипел себе под нос незнакомым ни для кого в гостиной языком, вероятно, ругательства. — Нас могли заметить. Кто-то, скорее всего, дал наводку — из людей Басу, поэтому нам с Хартлингом пришлось быстро убираться оттуда, но… — он запнулся, откашлялся, прислонив сжатую в кулак руку ко рту, — …поверьте, если вновь прикажите устранить Басу, я сделаю это без чьей-либо помощи, — на этих словах Габриэль приподнял подбородок и сделался таким важным, что некоторым присутствующим стало тошно, хотя почти все знали, что он никогда не упустит возможность похвастаться, и в данное мгновение делал именно это, чувствуя превосходство даже над новым изворотливым наемником.       — Ее нужно убрать, — вдруг произнес мистер Дубей и потер подбородок двумя пальцами, наверняка размышляя, как это лучше сделать.       И только один человек действительно что-то ощутил внутри тела, а также мурашки на коже — как они пробежали от головы до пят, отчего захотелось передернуться — при упоминании в одном предложении ее и убрать.       Киллиан Лайтвуд.       Он до сих пор не понимал, по какой причине все еще тянулся к мисс Басу, почему думал о ней чуть ли не каждую свободную минуту, почему видел во снах голубые глаза, наполненные страхом, болью и… чем-то еще — тем, чего, возможно, пока она сама не знала, не чувствовала, не… открыла в себе — почему желание сорваться и поехать к ее дому, особенно, сейчас, особенно, после встречи с наглым ублюдком, пересиливало в принципе все выстроенные рамки и границы, буквально ломая их?       — Но правильно и в нужный момент, — продолжил хозяин и взглянул на Лайтвуда, который в ответ поймал глаза мистера Дубея, но сначала так, не сфокусировано, не четко, немного расплывчато, ведь мысли вновь убежали далеко отсюда — к ней, ее волосам, ее звонким браслетам, звук которых даже сейчас отдавался в голове Киллиана, ее стройным ногам, ее длинным сережкам и… тем, что было связано только с ней — ее малиновому рафу.       — Хотите, чтобы это сделал я? — первым задал вопрос Лайтвуд и наконец-то выпрямился, чтобы не мозолить глаза расслабленной позой, положив локти на колени и скрепив пальцы в замок, чуть наклонив при этом голову набок.       — Допустим, я рассматриваю такой вариант, — прищурившись, ответил Дубей, а остальные псы, казалось, бесшумно выдохнули, ощутив даже некую свободу действий, ведь не им связываться с еще одной главенствующей семьей, которая возглавляет индийское сообщество Дублина.       — Когда это должно случиться и при каких обстоятельствах? Вряд ли Басу пустят старшую дочь — наследницу семьи — куда-то без телохранителей, — предположил Киллиан, выдвинув достаточно смелое заявление, будто знал о ней больше, чем кто-либо другой, однако… так оно и было в самом деле — личный сталкер Амалы Басу практически вошел в роль.       — Не так быстро, как ты, возможно, думаешь, — медленно протянул мистер Дубей, но дело было в том, что Лайтвуд никак не думал, то есть… вообще не думал убирать мисс Басу, да и в целом кого-то из их семьи. — Сможешь сблизиться с девчонкой? Узнать их семейные тайны? Уверен, они что-то накопали на меня и хранят где-то у себя в доме за семью замками или в сундуках с красивыми женскими нарядами! — опять раздраженно закончил тот, чуть ли не выплевывая слова и не брызгая слюной, похоже, ненавидя всей душой Басу и все, что с ними связано; Киллиан ненавидел Дубея примерно таким же образом, может, даже сильнее, потому не моргнул бы, если бы представилась возможность всадить в гнилое сердце нож, хотя… кто сказал, что оно у него вообще есть?       Ему самому было интересно, что же хранили на мистера золотая-ложка-в-заднице Басу и как это могло пригодиться в дальнейших планах по уничтожению Дубея и… мести. Киллиан и правда умело играл на людях, если это было необходимо, и переигрывал сегодня того, кто изначально правил, властвовал, унижал и ставил условия.       Интересно, как ты будешь злостно кричать, топать ногами и бить кулаками дорогущий стол, когда все, что останется, — пепел и кровь?       — Вы же знаете: я могу все что угодно, Босс, — спокойно, несмотря на истинное состояние и бурление крови в венах, уже согласился на опасную авантюру Лайтвуд, кивнув, натянув улыбку и поднявшись с кресла, как бы говоря — на сегодня закончили.

━━━ • ✙ • ━━━

      Дублин сегодня накрыло грозовыми тучами. Не то чтобы приходилось удивляться погоде, но с каждым днем она все ухудшалась и ухудшалась, приближая сначала осень, затем — зиму. Местные, давно привыкшие к перепадам температур, не выходили из дома без теплых вещей, даже если светило солнце и поначалу казалось, что грело; закупались обогревателями в дома и квартиры, потому что отопление стоило довольно дорого, и позволить его могли только такие, как, например, Дубей и Басу; вовсе не выходили никуда, кроме работы, магазинов или если нужно было погулять с домашним питомцем.       Киллиану же было наплевать на погоду, впрочем, как и на то, что теплое худи насквозь промокло после похода все в ту же кофейню в районе Доннибрук, когда понадобилась очередная порция кофеина, хотя раньше не так уж и много употреблял странным образом действующий на организм напиток, однако… отрезвлял он что надо на несколько часов, которых хватало, чтобы встретить мисс Басу.       Он стоял неподалеку от серебристого седана и пил капучино, обхватывая красный стаканчик ладонью, другую засунув в карман черных джинсов, едва потертых на коленках — в таком прикиде нельзя было подумать, что Лайтвуд из этого района, или даже о том, что он кого-то выслеживает — наверняка попросту приехал либо прогуляться, либо кого-то ожидал, работая водителем или вовсе таксистом.       Последний раз. Каждый раз — последний. И он никогда не заканчивался. Одни и те же «встречи», которые все еще были односторонними — лишь Киллиан наблюдал за Амалой, скрывая лицо за кепкой, капюшоном и очками, заканчивались одной и той же фразой: «это в последний раз», но… что там Киллиан думал? Правильно: что не умел держать слово, данное самому себе, потому все — пустой звук и лапша на уши, опять же, самому себе.       Здесь еще вклинился и мистер Дубей со своей просьбой о сближении с Басу, мол, сначала найти некоторые документы или разузнать о них, потому что девчонка может повестись на слащавую и красивую мордашку наемника, впрочем, как и добротная половина женского населения Дублина, правда… пока не увидит того обкуренным и пьяным.       Опрометчиво, конечно, так размышлять о Киллиане, но это было даже на руку ему, ведь… он так и не смог вытащить голубые радужки из головы — теперь они навсегда отпечатались в памяти и не собирались покидать ее, не собирались стираться, как и остальные части тела Амалы, а также голос, мимика, жестикуляция, красивая и наверняка дорогая одежда — в общем-то, вся она.       Лайтвуд понятия не имел, как будет со всем этим разбираться, как будет выплывать из омута, как будет врать о том, что действительно готов устранить Басу, как на самом деле не собирался лезть в их семью и накапывать какие-то документы, хотя… если хорошенько подумать, можно было бы использовать их против Дубея — и к этому Киллиан пришел только сейчас, рассматривая фасад одного из дорогущих особняков, расположившегося возле дома семьи Басу.       Что если и правда сблизиться с Амалой?.. Что если и правда сделать все, чтобы объединиться с ней и ее семьей для уничтожения Дубея?.. Однако по какой причине они должны ему верить? Почему должны помогать тому, кто лишил их хозяина дома?       Мурашки поползли от головы до пят, когда ледяной ветер пробрал до костей, и Киллиан решил вернуться к машине, стоящей на этот раз гораздо ближе к дому Басу, чтобы выхватить оттуда кожаную куртку, иначе заболеет, а простуда явно не входила в дальнейшие планы.       Как только он подошел к серебристому седану, на территории двора, то есть за забором, послышался женский громкий голос, будто тот кого-то звал, поэтому Киллиан не успел даже склониться к автомобилю и открыть дверь, чтобы забрать куртку — сразу же напрягся и повернул голову навстречу звуку, прислушиваясь только к нему, отметая все остальные: колеса, которые тормозили по шершавому и немного неровному асфальту, люди, переговаривающиеся между собой или по телефону, ветер, дующий в лицо и от этого уносящий куда-то в совершенно другую сторону женский почти надломленный голос, будто что-то должно было случиться или уже случилось, и гром, раскатывающийся по небу и темным кучевым тучам.       — Джонни! — опять услышал Лайтвуд и нахмурился, пытаясь вспомнить, кто такой Джонни. — Стой! — снова крик, и теперь он понял, что это голос Амалы, которая, похоже, звала… свою собаку?..       Каких-то несколько мгновений пришлось побегать глазами по периметру, затем вспомнить, как мисс Басу рано утром и, бывало, вечером, наверное, после работы, а может, и учебы гуляла с собакой. Иногда Киллиан успевал заставать Амалу за прогулками, но… отчего-то не помнил, как звали ее верного друга, который не выпускал хозяйку ни на секунду — бдил слишком внимательно, изредка даже замечая Лайтвуда, и в такие моменты приходилось вовсе скрываться из поля зрения или даже уезжать — собаки чувствовали опасность, а он — опасен, от него исходил постоянный риск вкупе с тревожностью.       — Джонни, вернись! — закричала Амала, и в ту же секунду Киллиан увидел, как из-под широких ворот выбежала собака коричнево-белой окраски и направилась в совершенно другую сторону — прямо, через дорогу, кажется, на противоположную улицу.       И почему Лайтвуд тут же сорвался с места и побежал за этим самым Джонни? Почему попросту не подождал, как всегда это делал, когда наверняка сама же хозяйка направилась бы за своей собакой?       Все по тем же самым причинам: она была повсюду, и он в это же время был с ней всегда и везде, если, конечно, Амала не уезжала из Доннибрука — настолько далеко Киллиан не заходил и не планировал, потому что тогда окончательно потеряет себя в ней, а он еще не понял, нужно ли ему подобное…       Ноги бежали быстрее обычного, поэтому Лайтвуд уже миновал дом Басу, направляясь на ту же улицу, где исчез Джонни. Было странным то, что он решил вот так убежать, протиснуться под воротами. Отчего-то казалось, что раньше Джонни не позволял себе подобного, во всяком случае, пока Киллиан наблюдал за Амалой, такого не замечал.       — Джонни! — крикнул Лайтвуд, на минуту-другую остановившись, поняв, что еще немного и выплюнет легкие — все-таки сигареты и правда пагубно действовали на организм. — Эй, Джонни! — попытался снова он сдавленным голосом, после чего услышал лай — бинго!       Чтобы верный друг мисс Басу вновь не убежал слишком далеко, Киллиан сорвался с места, набирая побольше свежего и немного влажного воздуха в грудину — сердце бешено стучало внутри и разгоняло кровь по венам; кажется, он уже и забыл, каково это, когда самый главный орган стучал не потому, что тело охватила паническая атака или в голову лезли тревожные и навязчивые мысли, или семья снова оказалась в смертельной опасности, а потому, что Лайтвуд вдруг занялся физической активностью — раньше спорт чаще следовал за ним по пятам, или он за ним, теперь же вся жизнь спускалась в унитаз.       — Джонни! Иди сюда, мальчик! — заметив похожую собаку, громко позвал Лайтвуд, и несколько жителей района оглянулись на него, потому пришлось вымученно улыбнуться и помахать рукой, мол, все отлично, просто моя собака решила побегать. — Хороший пес, — уже тише произнес Киллиан, поняв, что Джонни внезапно остановился, теперь исследуя дерево, обнюхивая его. — Зачем ты убежал от своей хозяйки, м? — продолжал говорить тот и медленно подходить к собаке, у которой к ошейнику был прикреплен поводок; видимо, либо Амала, либо кто-то еще из ее семьи планировал прогуляться с Джонни, но что-то или кто-то подсказал ему, что он обязан вырваться и убежать, чтобы… случилось это.       Случилось так, что именно Лайтвуд в тот момент оказался рядом. Стоял практически у дома, выпивая кофе, которое потом судорожно поставил на крышу машины, а теперь, наверное, полупустой стаканчик опрокинулся из-за сильного порывистого ветра — да и черт с ним — планировал надеть кожаную куртку, чтобы еще немного прогуляться недалеко от Басу, может, даже встретить кого-то из них, хотя Киллиан встречал, кажется, только Амалу и, вероятно, ее брата — уж слишком молодо выглядел паренек.       — Джонни, пойдешь со мной домой? — присев на корточки под тем же самым деревом, под которым все еще бродил пес, спросил Лайтвуд и вдобавок позвал Джонни руками к себе, как будто он — маленький ребенок, которому стоило показать жестами «иди-иди ко мне на ручки».       Верный друг Амалы встал напротив незнакомца и сначала рассмотрел его вдоль и поперек, склоняя при этом морду вбок, изучая таким образом еще лучше, затем будто бы понял, кто перед ним, и выпрямился, гавкнув при этом, возможно, здороваясь.       — Ты ведь хороший мальчик? — спросил Киллиан, хотя никогда не боялся ни собак, ни вообще кого-либо из животных.       Очередное «гав», и Джонни весело замахал хвостом, после вовсе подошел к, как оказалось, знакомому человеку, от которого приятно пахло и который, кажется, готов был помочь.       Киллиан заметил, что практически рядом с его ногами валялся поводок, поэтому быстро схватился за него, но Джонни опасливо дернулся в сторону от резких движений человека.       — Идем, — не приказ, но требование, после которого Лайтвуд выпрямился и потянул поводок на себя — Джонни спокойно последовал за ним, даже без препирательств.       Дождь снова усилился, и Киллиан ускорился, перейдя с шага на бег, и верный друг Басу сделал то же самое, перегоняя человека, наверняка думая, что тот играл с ним в игру под названием «на перегонки».       Нужная улица с красивым и необычным домом, скорее всего, в немного индийском стиле и колорите, появилась перед глазами, но Киллиан и Джонни все равно промокли насквозь — если уж его проберет простуда, а то и воспаление легких, ничего с этим уже не поделаешь.       Под ногами асфальт плыл, земля — уходила куда-то вглубь, если они вдвоем наступали не на твердую поверхность, а на траву, на газоны, чтобы хоть как-то спасти еще и обувь, в случае Киллиана. В общем-то, он даже не задумывался о том, почему Амала самостоятельно не побежала за Джонни — вероятно, даже не была собрана, ведь в Дублине часы все еще не пробили полдень.       — Джонни! — женский приятный голос, теперь уже точно срывающийся на крик, разрезал воздух вместе с очередной вспышкой молнии, и в этот же момент Лайтвуд вместе с Джонни вышли из-за угла, быстро шагая по пешеходной дорожке в направлении дома Басу, калитка от ворот которого была открыта настежь, а в ней стояла Амала, прикрываясь от дождя черным зонтом и оглядываясь по сторонам с таким выражением лица, будто уже потеряла надежду найти верного друга.

it was the longest night of my life — Matcukito Kioto, c152

      Взгляд голубых радужек устремился через секунду вперед, и Лайтвуд словил его, чуть резко не остановившись, тормознув при этом бы и Джонни, который старался идти не слишком далеко от человека. Киллиана снова поразила глубина прекрасных глаз, но сейчас в них снова отражалась грусть, совсем как тогда, когда его пуля проделала дыру во лбу мистера Басу, однако… вопреки всему, он продолжил идти, крепко держа поводок.       Чем стремительнее он приближался к Амале, тем быстрее скакал пульс, отбивал ритм в висках — те пульсировали так сильно и больно, отчего заболела голова. Это была какая-то чертова ирония: Джонни убежал, Киллиан нашел и поймал его, а она стояла и ждала одного из них, совершенно не зная, что симпатичный и насквозь мокрый незнакомец с растрепанными волосами — убийца ее самого дорогого человека.       Наконец-то Киллиан ступил на дорожку, ведущую прямо к объекту своих самых смелых фантазий и к той, которая пыталась убить его во снах. Однако, что она, что он хранили свои тайны и секреты, пока что не собираясь выкладывать карты на стол — лишь притворяться, скрывать и улыбаться друг другу так, будто это — не фальшь и не цирк на выезде.       — Джонни! — когда верный друг подбежал к хозяйке и замахал хвостом еще активнее, мисс Басу опустилась перед ним на корточки и чуть ли не поцеловала в мокрый розовый нос. — Спасибо! Спасибо вам большое! — сразу же стала благодарить Амала, подняв взгляд на Лайтвуда, все еще стоящего немного поодаль и держа поводок в руках, наблюдая за картиной издалека, как будто он находился не здесь, а в фильме, причем в драме или мелодраме, где главные герои в конце умирают — никакого счастливого финала.       Наверное, Киллиан впервые видел, чтобы кто-то так о ком-то заботился. Ноги приросли к асфальту, глаза четко следили за мисс Басу, за каждым жестом, улыбкой, мимолетным смехом, и ее совсем не волновал проливной и холодный дождь — лишь то, что друг был дома, а что самое главное — в порядке. С какой-то даже стороны Лайтвуду показалось, что Амала таким образом уходила от одиночества, и, если бы потеряла сегодня Джонни, появилась бы еще одна трещина на сердце — первая же от смерти отца.       — Пустяк, — коротко все-таки ответил Киллиан и решил передать поводок, подойдя чуть ближе, становясь почти что в проеме калитки — граница, сквозь которую он должен был пройти по приказу Дубея, но сквозь которую сам никогда бы не хотел проходить, потому что после ее нарушения назад пути уже не будет — никогда.       — Что вы, совсем не пустяк, — выпрямилась Амала и зажмурилась, поправив зонтик, который в момент опустила на плечо, чтобы обнять Джонни — он крутился теперь вокруг них, снова как бы говоря, что им сегодня было суждено наконец-то встретиться лицом к лицу. — Он никогда не убегал… — задумалась та, затем поджала губы и внимательнее посмотрела на незнакомца, с волос которого продолжала течь вода на лицо, спускаясь по шее под худи. — Ох, простите, — спохватилась Амала и приблизилась к Киллиану так, чтобы и его закрыть зонтом от дождя, из-за чего он сделал шаг назад, но заметила ли она — другой вопрос. — Я… я раньше не видела вас здесь.       Голубые радужки теперь были так близко, впрочем, как и сама мисс Басу, поэтому Лайтвуд мог втянуть приятный сладковатый запах, мог заметить маленькие, едва заметные мимические морщинки вокруг глаз и уголков губ, мог поближе рассмотреть странную одежду или… как это вообще называлось — какая-то длинная цветастая юбка, короткая кофта или топ, палантин или платок на плече, а из аксессуаров — длинные сережки, практически касающиеся тонких ключиц. Однако… он задержал дыхание, перед этим сделав глубокий вдох, уже почувствовав, как опьянел от ее нахождения рядом гораздо быстрее и сильнее, чем от алкоголя.       — Амала.       Она вдруг протянула руку, в которой удерживала поводок, называя свое имя с легкой улыбкой.       Имена означали привязанность. Изучение деталей означали привязанность. Маленькие жесты означали привязанность. То, что они уже стояли так близко друг к другу, означало привязанность.       Возможно, никто из них еще не ощущал этого, но все шло своим чередом, и Джонни тому подтверждение, ведь, если что-то должно было случиться — случится, а если кто-то должен был встретиться — обязательно встретится.       Нити, которые связывали определенных людей, никогда не рвались, даже если они проходили сначала через других людей, попадающихся только для опыта, но не для того, чтобы остаться навсегда или… ранить навсегда.       — Киллиан.       Он даже не понял, в какой момент решил назвать свое настоящее имя, когда решил не врать ей хотя бы в этом и… когда вложил руку в мягкую и немного мокрую от дождя и, вероятно, шерсти собаки ладонь.       Руки только-только соприкоснулись, а ток уже прошиб и Амалу, и Киллиана, будто те самые связывающие нити распрямились и распутались.