14. Простая логика

Похороны мистера Басу.       Амала ненавидела черный цвет. Однако сегодня день, когда на всех и всем преобладал только он: гости, близкие, зеркала, какая-то мебель даже, церковь, в которую они собираются выезжать, тоже украшена черным. Наверное, после этого дня она еще больше возненавидит все, что связано с черным, ведь этот цвет будет ассоциироваться лишь с утратой самого любимого человека в ее жизни — отца, убитого профессиональным снайпером, который — Амала была уверена практически на все сто процентов — получил деньги за удачно выполненный заказ, развернулся и ушел, даже не думая о чувствах тех, кому был близок человек.       В груди зияла дыра размером с Мариинскую впадину, и, казалось, она никогда не затянется, так как отец больше не сможет обнять, сказать напутствия, дать совет, да и просто посмеяться вместе со своими детьми и зайти в их комнаты перед сном, чтобы пожелать доброй ночи.       Амала не могла и не умела терпеть боль, тем более — эмоциональную, потому все те часы, до наступления похорон, либо лежала в кровати, либо в ванной, откисая, либо на полу, раскинув руки в стороны, при этом не ела и не пила, потому что это — бессмысленно, потому что зачем жить, если твоего родного человека хладнокровно убили?..       Она не помнила, какое число было тогда — память выбросила травмирующий момент, и на удивление перед глазами более не стояла картина того, как отец в мгновении ока упал на асфальт, а сердце в секунду перестало биться, как Амала чуть ли не упала рядом, чтобы растормошить его, попросить подняться, посмотреть ей в глаза — убеждение, что он жив и будет жить, а это — кошмарный сон, который отчего-то приснился накануне важной встречи, о которой то и дело твердил отец.       А какое число сегодня? Какой день недели? Если бы Амала не взглянула на календарь, в котором каждый день вычеркивала числа, так бы и не узнала, в какую дату хоронят хозяина большого дома — привычка, доставшаяся, опять же, от отца, но у него тот самый календарь висел в кабинете, и последнее зачеркнутое число — дата его смерти; вот, как главная наследница семьи Басу ориентировалась во времени, хотя заходить в комнату, где все еще витал запах родного человека, — невыносимо и так, будто тебя при каждом шаге кололи чем-то в грудь, причем острым, похожим на наконечник от стрелы, но Амала терпела — должна и обязана была терпеть ради отца, ведь на нее смотрят и, возможно, равняются, в особенности, младший брат.       В зеркало смотреться не хотелось от слова совсем — видеть подобную версию себя еще хуже, чем представлять, потому что фантазия могла работать не до крайней степени, не до ужасных синяков под глазами, которые еще немного и вовсе перекроют зрение — лучше бы так и случилось, как размышляла иногда Амала в минуты слабости, а слабой она была все три дня после точного снайперского выстрела в голову отца и, честно говоря, ни о чем не жалела: не жалела, что наконец-то позволила отпустить контроль, эмоции и чувства — мать учила держать их при себе, показывать сильную сторону, особенно, если это касалось встреч с семьей Дубей или другими наиболее приближенными семьями индийского сообщества Дублина и даже Ирландии.       Ладонь как-то машинально потянулась к фиолетовой косметичке, и Амала опустилась на мягкий стул, за которым обычно сидела, когда красилась и собиралась либо в университет, либо на встречи с друзьями, либо на деловые встречи с отцом, какая должна была случиться в тот злополучный день.       Медленно и тягуче расстегнув косметичку, отчего звук от застежки прошелся по всей спальне и, показалось, отдался от стен, затем осел в ушах, она достала оттуда консилер и тональное средство — два единственных продукта, которые действительно помогали скрывать усталость не только от недосыпа, в настоящий момент — от горькой правды ужасно несправедливого мира, забравшего у семейства Басу самого важного и главного человека.       Такие же движения последовали вплоть до кисточки, оказавшейся в женской руке через минуту, и так же медленно голубые глаза встретились друг с другом в зеркале — с отражением совершенно иной версии мисс Басу; наверное, такую ее еще никто не видел, да и на самом деле она вряд ли хотела, чтобы видел. На кисточке за секунду оказалось тональное средство, после чего послышался короткий стук от баночки, поставленной на стол возле цветастой шкатулки с украшениями — на этот раз никаких браслетов на запястьях, никаких длинных сережек, ничего лишнего на голове и на лбу, другими словами: никаких ярких цветов, и это невероятно раздражало и злило. Нет, не потому что Амала не могла надеть их, а потому что кто-то специально лишил ее этого, просто взял и одним выстрелом изменил судьбу человека, причем такого же живого, как и он сам, как сам снайпер.       «Неужели они думают, что получать деньги за убийства — нормально?» — в очередной раз спрашивала у себя Амала, однако и сейчас не находила ответа, ведь если посмотреть, то для каждого свое «нормально», для каждого свое «правильно» и «неправильно», каждого воспитывали по-разному ровно так же, как и у каждого была своя жизнь и порядки, которые в последствии приучали человека к определенному образу либо — заставляли приучаться. На этой почве она считала, что даже снайперы заслуживали какую никакую амнистию, так как кто-то вынужден был идти на такую «работу», кого-то вовсе заставляли, а может, Амала была слишком мягкой?..       Круги кисточкой ничего не дали, ничего не скрыли и, что самое главное, ни черта не стерли — вся усталость осталась, и все слова, написанные на лбу, а именно кричащие гневные мысли по поводу убийства отца, также остались, а вскоре вовсе проявятся, показав миру и врагам семьи Басу, какой на самом деле выросла наследница.       Тональное средство лучше всего распределялось пальцами, поэтому Амала, оставив его следы там, где больше всего необходимо, положила кисточку на салфетку, чтобы не измазать стол, и принялась «протягивать» средство аккуратными движениями под глазами, все равно пытаясь скрыть синяки — она будет мазать и втирать до тех пор, пока не увидит ровный тон кожи, и совершенно все равно на то, что та краснела и зудела, потому что это — не важно, потому что это — полная херня в сравнении с режущей болью в сердце, раскалывающей его пополам, образовывая трещину ровно посередине — еще немного и одна половина утратит жизненные способности, а вторая… сможет ли полноценно качать кровь и дарить жизнь? Или… Амала после всего, что случилось, сможет лишь существовать?       — Ты сможешь, — повторяла та себе, шепча под нос, мало ли кто стоял под дверью; обычно таким занимался Киран, однако то были спокойные времена, а теперь… — Еще пару штрихов, и ты станешь выглядеть лучше, чем, возможно, когда-либо. Никто не сможет понять, насколько смерть папы сломала тебя, правда? — усмехнулась Амала, смотря на свое отражение в зеркале; уголки губ нервно приподнялись, после чего лицевые мышцы задрожали, ведь то, что она пыталась изобразить, — являлось наглой ложью, причем той, что обманывала саму себя, и организм отказывался принимать подобное.       Тяжелый выдох вместе с исчезновением едва сумасшедшей улыбки и бросанием рук вдоль тела — бессилие, вот, что ощущала Амала и не могла справиться с ним, да и казалось, никогда не сможет, если кто-то не придет и не спасет — желательно от самой себя и своих же мыслей.       — Амала, дорогая, где твой брат? — внезапно прощебетал мамин голос, да так, будто ей было совершенно плевать на похороны мужа.       — Мама, откуда я могу знать, я сижу в своей комнате с самого утра, — отсекла та, не повернувшись в сторону выхода из спальни, продолжив смотреть куда-то вниз, под ноги.       — Пора бы выйти, Амала, — грубость в голосе говорила о том, что мама не намерена терпеть слабость, и в этой фразе крылось не только «пора выйти из комнаты» — гораздо больше, например, «пора выйти из мыслей и показать, кем ты являешься, в том числе чьей дочерью, чтобы ни мне, ни покойному отцу не было стыдно». — Через десять минут подъедет машина, — напоследок бросила она и скрылась в темноте коридора — в нем не было окон, свет никто не включил, а на улице громыхал гром и лил дождь — как же символично выходило.       С тональным средством и консилером было наконец-то покончено, а последние штрихи — тушь, которая удлинила и без того длинные ресницы, гель для бровей и румяна, которые придали более здоровый вид лица — превратили Амалу в прежнюю ее версию, когда жизнь еще не преподала урок и не показала, что на самом деле бывает, если связываешься с опасными людьми, против которых не стоило идти, и она была уверена, что из-за той встречи, на которую отец не попал, его и убили, а это означало одно — необходимо снова найти их и встретиться самостоятельно, однако сперва хорошенько полазать в кабинете и нарыть нужные бумаги, прочитать все, что касалось дел отца, если только мать не выбросила документы или не заперла их за семью замками в сейфе.       Поднявшись с мягкого стула на еле как держащие ноги — все тело кричало о том, что нуждалось в поддержке и в еде, но… кто тогда поддержит саму Амалу? — она подошла к шкафу с одеждой, раздвинула руками в разные стороны цветастые платья, юбки, кофты и взглядом наткнулась чуть ли не на единственные несколько вещей темного цвета — юбка-карандаш и блузка с рукавами фонариками. Сделав глубокий вдох и поджав губы, Амала вытащила их из шкафа, затем сняла одежду с вешалок и кинула на кровать. После минутного рассматривания юбки и блузки все же надела, застегнула черные пуговицы, пряча в том числе ключицы с шеей, хотя обычно расстегивала две верхние пуговицы, и едва слышно звякнула молнией на пояснице — она готова выйти из дома, по крайней мере, одежда и макияж свидетельствовали об этом, а что до настроения и эмоционального состояния, наверное, не стоит даже объяснять в сотый раз…       Когда дверь в спальню закрылась за ней, Киран в этот же момент вышел из своей комнаты, одетый в черный костюм, и лишь серая рубашка оттеняла мрачность.       Они вымученно улыбнулись друг другу, и Амала подумала, что лучше бы брат снова выкинул из окна баскетбольный мяч, и тот упал бы ей на голову, чем либо она поехала вместе с отцом на встречу и увидела своими глазами его смерть, либо вообще этого бы не случилось… Лучше бы они с Кираном зацепились языками, затем ходили весь день и собачились, а родители пытались бы успокоить детей и примирить, чем волочить ноги по широкой лестнице, вести рукой по гладким и натертым до блеска перилам, после садиться в черную тонированную машину и ехать на похороны, смотря в окно на проливной дождь и сдерживая слезы, часто-часто моргая, ведь если они скатятся из глаз, то макияж нанесен зря, да и дорожки от соленой воды наверняка останутся, и их несомненно увидят остальные гости, а этому ни в коем случае нельзя было позволить случиться, во всяком случае по словам матери, сидящей рядом, на заднем сиденье и спокойно перебирающей какие-то бумаги — может, даже те самые, про которые думала Амала.       Невозможно сложно было ориентироваться в пространстве и во времени, когда все, что ты можешь, — с пустыми глазами смотреть на темно-коричневый гроб и стараться не свалиться с ног и не зарыдать навзрыд, умоляя всех Богов несправедливого мира вернуть самого дорогого человека — буквально восстать из мертвых.       Да, Амала, как ей и наказала мать, стойко держалась, стоя в первых рядах, когда они вместе с гостями уже приехали на кладбище, однако… никто ведь не запрещал сжимать ладони в кулаки до такой степени, что ногти впивались в мягкие ткани и оставляли полукруглые отметины, а зубы то и дело кусали внутренние стороны щек и нижнюю губы до боли и практически железного привкуса во рту — физическая боль в такие мгновения ничего не значила и ничего не давала в отличие от эмоциональной.       Могила уже была разрыта, рабочие лишь подчищали землю, выкидывая какой-то мусор со дна — дна, в которое вскоре, через несколько минут опустят гроб, кстати, все еще незакрытый, потому что в церковь успели приехать не все, а попрощаться — необходимо. Впрочем, Амала с Кираном, несмотря на то, что подходили к гробу в церкви, решили подойти и сейчас.       Первой с места сдвинулась как раз таки Амала — ноги не слушались, будто врылись в мокрую от дождя почву, от того тяжело оторвались — и медленно, без резких движений остановилась у гроба, вновь заставив себя опустить подборок чуть ниже и посмотреть на уже бледное и немного синеватое лицо отца. Она не помнила его таким, да и не хотела запоминать, поэтому не стала томить, не стала вглядываться и рассматривать любимые черты лица, доставшиеся ей — Амала практически его копия что внешне, что внутренне — а аккуратно дотронувшись кончиками пальцев гроба, склонилась над холодным лбом и оставила последний короткий поцелуй, который навсегда останется с отцом, потому что, когда в поцелуй вложены чувства, особенно, любовь, он — не исчезает.       Выпрямившись, она сильнее сжала челюсти и на мгновение прикрыла глаза, пытаясь совладать с собой, надеясь, что скоро этот гребаный ад на Земле закончится, чтобы оказаться в своей комнате и прорыдать оставшийся вечер, а может, и ночь тоже.       — Мала… — услышала та сквозь шум в ушах — то ли ветер, то ли мысли, не дающие покоя.       Киран стоял совсем рядом и едва касался ладонью руки сестры, а ведь раньше казалось, что он никогда не сделает подобного — мальчишеский пыл в его возрасте заставлял совершать необдуманные поступки и выкрикивать обидные словечки.       — Я в порядке, — прохрипела Амала, опустив голубые глаза себе под ноги и тут же уступая место брату — его очередь прощаться с отцом.       Когда Киран быстро поцеловал в то же место на лбу, в котором дотрагивались губы сестры, прошел к ней и на этот раз решился взять в руку ее холодную и дрожащую, раскрывая над ними черный зонт — снова начинался дождь, барабаня по крышке гроба, стоящей неподалеку от раскопанной ямы, у дерева.       — Спасибо, — прошептала пересохшими губами Амала, повернув голову в сторону брата, выражая благодарность еще и взглядом.       В этом «спасибо» было не только спасибо за зонт, но и: спасибо за поддержку, спасибо за понимание, спасибо за то, что держишься рядом, позабыв обо всех обидах и… просто спасибо тебе за тебя, потому что одной справиться было бы гораздо сложнее, а когда нас двое — легче, однако пока что Амала вообще не могла зарекаться о времени, когда боль утихнет, а сердце перестанет колоть…

━━━ • ✙ • ━━━

      — Соболезную, — раздался мужской голос позади, пока Амала стояла возле окна в гостиной подальше от гостей, мечтая уже наконец-то побыть в одиночестве и подумать над тем, что делать дальше. — Страшная смерть… — продолжил тот, и лишь на этот раз она расслышала знакомые нотки сарказма, которые всегда присутствовали только у нескольких представителей семьи Дубей.       — Звучит неубедительно, Амрит, — съязвила Амала, не повернувшись в его сторону, продолжая наблюдать за каплями дождя, стекающими по окну: какие-то стремительно бежали вниз, какие-то текли медленнее, и именно они завораживали и помогали концентрироваться, оставаясь в реальности.       — Объясни, Амала, почему ты цепляешься ко мне? Разве я где-то обидел тебя? Позволил лишнее движение? Что не так? Позволь узнать, — размахивая бокалом с наверняка каким-то спиртным, напирал тот с очередными надоедливыми вопросами, вставая бок о бок с ней, будто это действительно помогло бы обратить все внимание Амалы на него.       — С вашей семьей все не так, Амрит. Вот, что я тебе скажу, — твердо произнесла та, вдыхая тяжелый воздух, внезапно заполнившийся чем-то приторным, кажется, именно подобный запах витал в доме Дубеев, и от него Амалу выворачивало наизнанку.       — Прости?.. — не понимающе спросил он и теперь заслонил окно, встав напротив нее, встретившись с жестким взглядом голубых радужек — еще немного, и они испепелят его, оставив лишь прах.       Амала не планировала вступать в дискуссии, да и в разговоры с кем-либо, тем более с Дубеем, которого она не выносила на дух. На самом деле четкой причины как таковой не находилось, но ведь так и бывало — появлялся в жизни человек, который раздражал просто так, уже только своим присутствием и даже тем, как дышал, потому желание грубо бросить «не дыши» порой сильно переваливало за здравый разум.       — Прощаю, — хмыкнула Амала и развернулась на каблуках, отбрасывая при этом длинные темные волосы назад, кончики которых больно стукнули по лицу Амрита. — Но только в этот раз, — бросила она, проговорив через плечо, и скрылась в толпе гостей.       И лишь один человек внимательно проследил за наследницей Басу.       Девдас Дубей.       Его темные глаза были таким же темными, как и душа, требующая не только расплаты над хозяином этого большого дома — жаль, не такого же большого, как их особняк — но и над ней, в чьем взгляде читались месть и презрение, а это, он знал, могло плохо кончиться, однако Дубей готов был провернуть конец только для семьи Басу, а в убийстве Амалы ему, конечно же, поможет опытный наемник — Киллиан Лайтвуд.

━━━ • ✙ • ━━━

      В кабинете отца было спокойно, даже слишком спокойно, и, опять же, тишина буквально кричала о том, что его больше нет и никогда не будет — гроб опустился в яму быстро, но болезненно и до дрожи во всем теле; благо Киран до последнего держал руку сестры и в моменты, когда Амала готова была все-таки свалиться на колени, наплевав на то, что юбка и колготки станут мокрыми и грязными, сжимал еще сильнее, удерживая ее возле себя, давая тем самым надежду на то, что будущее не менее хорошее, чем прошлое, когда отец был жив.       Амала сидела в широком кожаном кресле, сгорбившись и опустив голову на руки, массируя пальцами кожу головы, чтобы унять мигрень, с каждым часом усиливающуюся от не пролитых слез и не высказанных слов — об утрате всегда хотелось кричать, хотелось, чтобы кто-то вместе с тобой поехал в лес и заорал, выплеснул эмоции, однако… даже если Киран тихонечко плакал в своей спальне по вечерам, никто из семьи не мог достаточно понять скорбь Амалы, так как она являлась той самой любимой дочерью, а это связь, которую тяжело порвать, и после смерти в том числе.       — Желание рассмотреть в этом кабинете каждый уголок всегда пересиливал правила приличия, — послышался грубоватый тон, и та резко подняла голову, наспех вытерев большими пальцами две единственные слезинки, скатившиеся по щекам и все же оставившими следы на тональном средстве.       — О, вы правы, мистер Дубей, прямо сейчас нарушаете все правила, которые вообще существуют, — съехидничала Амала и взметнула руками в воздухе, про себя выругнувшись уже раз десять, мол, когда эта семья уже оставит ее в покое — хотя бы на сегодня.       — Простите мое любопытство, Амала, но у вашего отца наверняка бесчисленное количество секретов, из-за которых он как раз таки и поплатился жизнью, — стал говорить фактами Девдас, оглядывая кабинет и полки с книгами и прочими вещами — к ним так и манило, однако… здесь, скорее всего, находилось то, о чем он грезил вот уже давно, — сейф с документами, среди которых должны были лежать папки с тем, что Басу нарыл на Дубея.       — Простите мою бестактность, мистер Дубей, но, кажется, вы слишком много знаете об этом, — приподняв подбородок и положив нога на ногу, смело заявила Амала, тут же встречаясь с говорящим взглядом «может, и так».       — Это простая логика, Амала, — пожав плечами, ответил он и завел руки за спину, скрепляя пальцы — жест, чтобы не выдать руками ложь.       «Катились бы вы к черту со своей логикой!» — прошипела в мыслях та и вжалась в спинку кресла; казалось, именно оно сможет удержать от порыва разрушить уже напрочь хрупкие отношения, которые выстраивала мать между Басу и Дубей.       — Покопайтесь здесь, как будет время — найдете уйму интересного, — последнее, что сказал Девдас с каким-то странным прищуром и завернул за угол, а Амала даже не успела вякнуть.       Что это? Обычный интерес? Наставление? Отец и Дубей обсуждали что-то? Делили что-то совместное? Или Девдас хотел одного — спровоцировать?

━━━ • ✙ • ━━━

      В последующие дни все, что делала Амала, — лазала по всем ящикам, шкафам и укромным уголкам кабинета в поисках того самого интересного, о чем поведал Дубей в день похорон отца, но… так ни на что и не наткнулась. Оставался, конечно, еще вариант — сейф, однако код наверняка знала только мать, а просить у нее… слишком подозрительно, да и начнется все та же песня, мол, не твое дело шариться по документам нашей семьи, по крайней мере, не сейчас.       В ночи находились те, кто не спал, и Амала, проснувшаяся от очередного кошмарного сна, снова бродила на первом этаже возле кабинета, держа в руках телефон, но не зная для чего. В голову приходили бредовые мысли по типу: попытаться взломать сейф, найдя видео в интернете — все-таки двадцать первый век, и люди выкладывали все, что взбредет в голову, однако напрягало одно — неужели отец настолько был глуп, устанавливая такой хрупкий сейф?       — Я ведь… даже не пробовала подобрать код, — прошептала себе под нос она и резко остановилась, запахнув при этом легкий длинный халат и завязав пояс на красивый бант, получающийся уже сам по себе — руки привыкли и машинально совершали движения.       Сглотнув, Амала метнулась к двери кабинета, и на ее везение она оказалась не заперта — мать грозилась закрыть, чтобы дочь не совала в чужие дела любопытный нос, но дело было в том, что Амалу буквально тянуло туда, особенно, к сейфу, а еще она знала — отец точно что-то оставил ей, чтобы в случае чего любимая дочь закончила дело до конца.       Комната встретила несколькими фонарями, горящими во дворе и за его пределами — они освещали половину кабинета, в то время как вторая заснула под гнетом темноты, скрывая в себе наверняка самые главные и страшные секреты, ведь именно там, за большим и высоким шкафом, в котором хранились старые коллекционные книги — отец много читал — стоял сейф практически в полный рост Амалы, скорее, рост Кирана подошел бы больше.       Поравнявшись с сейфом, она присела на корточки и разглядела место, где, судя по всему, вводился тот самый код, открывающий любые замки и рассказывающий тайны, послужившие убийству отца.       Сколько вообще было попыток? Три? Пять? Больше? Амала понятия не имела, лишь один раз видела, мельком подглядела, когда проходила мимо, как отец набирал код, но не разобрала цифр, потому что не задумывалась о будущем и потому что верила, что родной человек проживет как минимум до девяноста лет и поведает обо всем, что хранит внутри себя — надо же было кому-то передавать дела, а те, что касались Индии, Амалу не интересовали, отчего мать, опять же, негодовала.       По итогу она предприняла попытку ввести код, состоящий из даты своего рождения — самое очевидное и самое глупое, как считала Амала, так как любой дурак мог знать день рождения главной наследницы Басу, соответственно с помощью этого и открыть сейф, пробравшись в дом, хоть по его периметру и выставлялась охрана, а после убийства снайпером — тем более.       Сейф тут же выдал ошибку, противно пискнув, а в кромешной тишине звук раздался по всему кабинету и показалось, что ушел гораздо дальше — за его пределы, разбудив и Кирана, и маму. Амала сжала ладони в кулаки, молясь всем Богам на планете, чтобы никто не услышал ее и не увидел, хотя где-то в глубине души была уверена: сегодня, через пару минут точно, откроет сейф и узнает что-то важное — то, что перевернет ее жизнь раз и навсегда, а может, даже избавит от горькой утраты, то есть все внимание переместится на то, что отец так и не успел закончить. Вот только если это действительно так, если там лежит то, о чем Амала думала, ей, выходит, тоже не жить…       — Что важного происходило между нами? Какая дата значимая? — начала перебирать вслух та и загибать пальцы, вдобавок мотая то и дело головой в разные стороны, таким образом отметая лишние цифры, по ее мнению не подходящие, и все же Амала остановилась на трех попытках, значит… осталось две. — Ладно, попробуем, эту, — решилась она и набрала дату покупки Джонни — тогда они с отцом вместе поехали за новым лучшим другом, несмотря на отказ матери. — Сволочь! — выругалась она, когда на сейфе вновь загорелась ошибка красный цветом, и взялась за голову, прочесав ногтями кожу до болезненности и, вероятно, красноты, будто это помогло бы пробудить разум и достать из памяти необходимое. — Папа… что ты мог задать? — чуть громче задала вопрос Амала и оглянулась по сторонам, натыкаясь на луч света от фонаря, который светил прямо в прозрачную дверцу шкафа, на полке которого стоял диплом — диплом отца об окончании юридического факультета, а рядом первое выигранное дело в суде. — Слишком просто… — едва шевельнув губами, все еще смотря в ту же сторону, произнесла она.       «— Мне нужно ехать в суд, — громко сказал отец, когда мать пыталась расспросить, что еще за дело в выходной день и перед днем рождения Кирана. — Джотсана, я больше не намерен смотреть на то, как они продолжают строить дома в гиблых местах! Люди заболевают! Я — ходячий мертвец! Как ты не понимаешь?! — всплеснув руками, с напором чуть ли не кричал он, смотря в лицо жене. — Пора начать что-то с этим делать. Пора сделать хоть что-то полезное и для города, и для семьи, так что прошу, не мешай, дай пройти, — уже спокойнее попросил отец и в этот момент краем глаза заметил Амалу, подслушивающую и подглядывающую за родителями.»       Бинго! Это то, что нужно, и то, что она искала — дата первого суда против недобросовестного застройщика, о котором отец никому, кроме доверенных лиц, ну и их с Кираном матери, не рассказывал, лишь упоминал, что тот день стал и началом, и концом, а вот кому придет конец и когда — только предстояло узнать, потому что пока казалось, что он наступил для Басу.       — Ох, черт, получается, что дата первого суда — день перед рождением Кирана… — пролепетала Амала и ввела восемь цифр, после чего зажмурилась и стиснула зубы; когда не услышала противного звука ошибки, открыла глаза — зеленый свет озарял ее удивленное лицо, а дверца сейфа приоткрылась, приглашая наконец-то заглянуть внутрь.       Несколько долгих секунд, длящихся в это мгновение дольше обычного, голубые радужки тупо смотрели в сейф, в его темноту, а руки так и не решались протянуться и нащупать то, чем в последние годы — Амала была уверена, что точно не месяцы — грезил отец, чем занимался и в свободное время от работы и семейных дел, и в рабочее, если не было заседаний и не приходили новые клиенты с просьбой защитить их.       Казалось, Амала настолько сильно желала узнать секреты родного человека, о которых он так и не успел поведать, что сейчас дух захватывало от секретов и тайн — грязных, пугающих и тех, которые погубили хозяина дома, и погубят еще и ее, если она не отступит.       Дрожащей ладонью Амала дотронулась до дверцы сейфа и раскрыла побольше. Первое, что попалось на глаза, — пистолет, мирно лежащий на самой верхней полке, отчего та тихо ахнула и прикрыла другой рукой рот — никогда не подумала бы, что отец хранил дома оружие. Для чего? Или… кого? Неужели боялся, что за ним придут? Неужели… знал, что рано или поздно это — смерть — случится?..       — С чем же ты работал все это время? С чем и кем боролся? — бормотала Амала, аккуратно вынимая пистолет, держа его неумело и неловко, так как вовсе не знала, как правильно, да и не планировала когда-либо хвататься тем, что убивало людей; неужто их отец был бы способен убить? Наверное, только если защитить или себя, или семью, но никак не намерено выстрелить в врага и соперника — он не такой.       Серебристый пистолет марки «Glock» оказался на полу рядом с босыми ногами, потому снова свободная ладонь нащупала внутри сейфа бумаги, папки, документы, но и… что-то еще, до боли напоминающее лишь о нем, о самом любимом человеке, смерть которого разрушала изнутри, выбивала воздух из легких, да и дышать совершенно не хотелось.       Часы. Отец носил их практически постоянно. Куда бы ни пошел, куда бы ни собрался — всегда на запястье, потому что его работа связана со временем: опоздаешь — минус балл, придешь слишком рано — минус два балла; время для него было самым важным аспектом, которого в последние месяцы оставалось все меньше и меньше, ведь рак съедал живые клетки организма, отравляя его.       Амала вгляделась в них, прищурившись, но в темноте кабинета ничего так и не увидела, поэтому пришлось подняться с корточек и подойти к окну, чтобы увидеть… часы остановились пять дней назад — пять дней назад умер отец, пять дня назад именно в то время, которое и осталось на них, был сделан выстрел. Это… странно. Это… пугало. Однако лишь подтверждало: время для мистера Басу действительно остановилось, жизнь — прекратилась, хотя… если так подумать и если верить, то загробная жизнь только-только начиналась.       Сжав часы в руках и прижав к груди, Амала всхлипнула, опустила подбородок так, что он коснулся костяшек пальцев, и закрыла глаза, мысленно общаясь с отцом; может, так он и правда услышит ее? Может, аксессуар — то, что связывает его с этим миром и… с ней?       Она ни за что не оставит часы в сейфе — заберет с собой и спрячет глубоко в ящике с одеждой, будет возвращаться к ним, трогать, проводить по циферблату, чтобы через некоторое время стало легче, чтобы сердце вновь ровно застучало, а не прерывисто, отчего не получалось вздохнуть полной грудью, и кружилась голова от недостатка кислорода, а еще — помнить. Помнить, что произошло и что она обязана с этим что-то сделать, по крайней мере, точно узнать, кто стоял за смертью отца и с кем необходимо было поквитаться.       Остальное… какие-то странные бумаги, документы с различными чертежами, расчетами — цифры еле знакомые, но какие-то Амала различала и могла утверждать уже сейчас, что они связаны с радиацией; да, с этим в Ирландии большие проблемы из-за каменистой почвы — очень часто застройщикам отказывали в постройке домов на той или иной территории как раз таки из-за радиации, которая уничтожала жизни людей, и именно она погубила здоровье мистера Басу, вызвав рак.       Не было времени разбираться в данный момент с документами — необходимо было переварить хотя бы то, что сейф открылся, что в нем нашелся пистолет и, скорее всего, то, что расскажет обо всех наработанных делах, которые кому-то пришлись не по душе, от которых у кого-то застыли жилы, а это означало одно — отец докопался до сути, которая могла и до сих пор может уничтожить всех причастных и к его времени, которое у него забрали, и к времени других жителей Ирландии.       По этой самой причине Амала постаралась аккуратно сгрести все бумаги в одну стопку, затем взяла в обе руки, прижала так же, как и часы — их временно положила в карман халата — закрыла сейф, проверила, что дверца не открывается, и стала выходить из кабинета, тихо шлепая босыми стопами по идеально чистому паркету; наверное, лишь с помощью него можно было бы узнать, что в ночи кто-то с тридцать седьмым размером обуви пробрался ночью в кабинет и нагло забрал документы, которые миссис Басу буквально ограждала от детей, предпочитая, честно говоря, вообще не лезть в них самой, так как считала, что ничего дельного не выйдет, да и не верила в вендетту, совершаемую мужем — не с теми связался, однако… пыталась всеми силами остановить и предотвратить катастрофу, но тот был слишком упрямым, впрочем, как и их дочь — Амала.       На удивление никто не проснулся и не увидел хрупкую крадущуюся фигуру, следующую по лестнице на второй этаж. Сегодняшний день выжал все соки не только из Амалы, но и из Кирана с их матерью, хотя насчет нее можно было бы поспорить либо она так хорошо и специально скрывала истинные эмоции.       Кто знает, что в папках найдет Амала. Кто знает, что все то время утаивал мистер Басу. Кто знает, кто за всем стоял и до сих пор стоит. Кажется, предстояло узнать слишком много нового, а что самое главное — больного и разрушающего, срывающего розовые очки с глаз.       И… кто же мог знать, что спустя каких-то несколько недель Амала встретит убийцу отца, снайпера, наемника, лгуна и пригласит его выпить кофе за одним столиком в любимой кофейне.       Наверное, она была слишком слепа. Наверное, он заполонил весь остальной мир с самой первой встречи под дождем и с первого рукопожатия.       Киллиан.       Имя, которое пока что звучит приятно и красиво, особенно, когда его хозяин сам выглядел, как мечта каждой девушки, потому… разве можно подумать, что он — причина горя?