17. Ад к твоим ногам

      Киллиан крепко держал руль своей машины и ехал… Куда он, черт возьми, ехал?.. В какой-то момент погрузился в свои мысли, потому вел серебристый седан на автомате, минуя кварталы, улицы Дублина, здания разного уровня, людей, некоторые из которых оборачивались вслед, но Лайтвуд не видел взглядов, а потом… резко выйдя из какого-то коматоза или, опять, хотя он не помнил, чтобы пил и заходил в очередной паб, был не в себе из-за спиртного, отчего в голове полный бардак, переместил ногу с педали газа на педаль тормоза, однако… машина не останавливалась, лишь ускорилась так, что на спидометре стрелка перемещалась все выше и выше.       Нахмурив брови, Киллиан посмотрел вниз, не отпуская руль, чтобы, не дай Бог, никуда и ни в кого не врезаться, особенно, на светофоре, который вот-вот приблизится, а там… горел красный — сейчас автомобили проезжали по другие стороны, с его же стороны — пропускали пешеходов.       Ничего так и не поняв, хотя, что он там планировал увидеть? Педали — на месте, вжимались — как и всегда, коробка передач — на букве D. На вид поломок не было, но по какой причине тормоз не работает? Неужели кто-то влез ночью или рано утром внутрь и что-то поломал?       Серые радужки быстро метнулись в зеркало заднего вида, однако что сзади, что спереди никто не следил за ним и никто не мешался, как будто давая фору проехать и разогнаться еще быстрее, чтобы в конечном итоге впечататься в стену одного из зданий, при этом практически не ощутив боли — мгновенная смерть, которую Лайтвуд, как считал сам, не заслуживал — слишком легко для убийцы нескольких десятков, а то и сотен, человек.       Люди на улочках прекратили заниматься своими делами, повыходили из кафешек, ресторанов и отвлеклись от иного времяпрепровождения, наблюдая теперь только за ним. Это выглядело странно и… даже сумасшедше, но Киллиан продолжал пытаться остановить машину, сначала еще раз попробовав вжать педаль тормоза — на этот раз она безвольно болталась, как если бы мертвого человека подвесили над потолком головой вниз, и его руки повисли бы вдоль тела — затем убрал ладонь от руля, второй при этом сжав сильнее, так как спидометр зашкаливал — как бы Лайтвуд самостоятельно не разгонялся до предельных скоростей, в это мгновение она невероятно пугала — и опустил на ручник, но ничего не вышло, даже когда Киллиан поднял его в упор, а больше уже некуда.       Потеряв любую надежду на то, чтобы остановиться, до сих пор никого не задев, что было удивительно, глаза устремились на все еще красный впереди светофор. Казалось, единственный выбор — принять то, что вообще-то должно было когда-нибудь случиться, когда-нибудь Лиама Хартлинга, а также другие имена и фамилии, должны были убрать, убить, чтобы покончить с этим — с ним.       Несколько минут назад, пока он возился с тормозом и ручником, зеленый все же загорелся, однако, как назло, снова сменился на запрещающий сигнал, а все автомобили проехали, оставив для серебристого седана свободу — свободный полет птицы, которая либо пролетит с удачей, либо… так никогда и не обретет настоящую свободу и… выбор, ведь сейчас Киллиан жил с мнимой свободой, да и на самом деле он не помнил иной, наверное, это было слишком давно — при живом отце.       На удивление ни тревожность, ни паническая атака, ни другое волнующее состояние не охватывало его, не кутало в свои цепкие лапы, предоставляя кислород, чтобы хозяин вдохнул поглубже, чтобы в последний раз в носу неприятно защекотало от влажного и холодного воздуха Ирландии, чтобы в последний раз насладился жизнью или… выживанием.       Говорят, когда человек находится на грани смерти, он вспоминает всю свою жизнь: плохие и хорошие моменты, людей, которые когда-либо встречались на пути, в особенности тех, кто оставил хоть какой-то след в душе и на сердце будь то болезненный или, наоборот, приятный. Перед глазами начинают мелькать разные картинки: в черно-белых цветах или разноцветных, опять же, в зависимости от настроения воспоминаний. Однако самое главное о чем, или, скорее, о ком думает человек перед смертью, так это о близких и любимых, потому в данные минуты, в которые сердце Киллиана все же затрепыхало в груди практически с такой же бешеной скоростью, с которой ехал серебристый седан, отбившись от рук хозяина, Лайтвуд видел перед собой маму — улыбка, обращенная к маленькому мальчику, который принес ей цветы с лужайки у дома, после опущенные уголки губ и удрученный взгляд, затем появилась Кэролайн — сначала фыркнула и отдала брату диски с музыкой, которые без спроса взяла у него, после ее окровавленное лицо, и Вивиан — еще совсем маленькая хулиганка виновато опустила голову, подойдя к брату с разодранными коленками, потому что пыталась залезть на дерево, на которое когда-то лазил Киллиан, затем испуганные большие глаза и пистолет в руках.       Вероятно… не хватало еще кого-то, но смерть не давала больше времени — у нее свои правила, свой тайминг, свои законы, поэтому все, что Лайтвуд последним увидел, услышал и почувствовал, — как его машина выехала на перекресток на красный свет, как черная машина гналась сбоку, видимо, чтобы успеть закончить маневр либо на мигающий зеленый, либо уже на оранжевый, как железо смялось, как разбились стекла, как радио в очередной раз включилось на полную громкость — какая ирония, ведь самый подходящий момент, не так ли? — как кто-то закричал и как что-то хрустнуло в теле, да так больно, отчего Киллиан тут же отключился — разум самостоятельно пришло к выводу, что такую боль терпеть попросту невозможно.       В следующие несколько секунд вокруг было тихо, даже слишком. Пошевелиться — тяжело и… невыносимо. Тело буквально разваливалось на части, разум — не соображал, перед глазами — кровавая пелена. Киллиан даже не пытался рассмотреть, что творится с той или иной стороны — его вообще кто-то собирался спасать? Доставать из машины? Потому что пахло гарью, дымом, а рядом будто полыхал огонь, готовый в любой момент поглотить в свои объятия, сжигая серебристый седан до обугливания вместе с человеком внутри. Вот только от машины останется хоть что-то. От Киллиана же — ни-че-го.       — Ты приехал! — послышался озорной знакомый голосок, и Лайтвуд вздрогнул, словно вновь проснулся — вынырнул из-под воды, набрал в легкие воздуха и попытался не утонуть в очередной раз.       — И сколько раз ты будешь это повторять? — недовольный, уже более взрослый голос, похожий на Кэролайн, пробурчал вопрос, который ему когда-то задавали.       — Власти прислали письмо… — испуганный и серьезный голос мамы — Лайтвуд точно распознал его, а также ее заплаканные глаза говорили о многом, впрочем, как и отсутствие отца в доме — случилось самое страшное.

Мы умрем — Парнишка, ELLA

      Что-то толкнуло Киллиана в спину, и он наконец-то пришел в себя, открыв глаза, однако… так ничего и не увидев, только снова оказавшись в своем же автомобиле, который продолжал ехать без его участия: руль крутился в разные стороны, на коробке передач то и дело загорались лампочки, означающие, что режим меняется со спорта на обычный, педали поочередно сменяли друг друга — то тормоз, то газ, и все работало своим ходом, в то время как Лайтвуд живой и здоровый — точно ли? — сидел на водительском сиденье, почти вжавшись в него спиной и следил за сгущающейся тьмой в округе, будто на самом деле его поместили в персональную комнату пыток, где он находился совершенно один, и одиночество понемногу съедало его, ломая разум, окончательно превращая в монстра, как и говорила Кэролайн.       Голоса сестер и мамы все еще слышались, но теперь они звучали отдаленно — они где-то ждали брата и сына, ждали, пока тот выберется из кошмара, устроенного своими же руками, когда разгребет завалы дерьма, в котором теперь погряз не только сам — втащил туда и близких.       Еще немного, и серебристый седан резко остановился, отчего Киллиан чуть не влетел носом в руль, при этом громко выругнувшись, однако вовремя выставил ладони вперед и оперся ими в приборную панель, уберегая лицо от кровавого месива. Оглянувшись, Лайтвуд хотел было вслух задать вопрос, мол, что за чертовщина происходит, но не успел — пассажирская дверь открылась, раздался характерный щелчок, который отвлек его, и он повернул голову в сторону звука, увидев, как мама спокойно усаживается внутрь машины, после чего закрывает дверь, поправляет волосы, смотря в зеркало заднего вида, и… голубые глаза устремляются на сына, который ошарашено и непонимающе следит за всем этим.       — Привет, Киллиан, — вдруг сказала она мягким голосом и растянула губы, а тот приметил, что сейчас мама выглядела иначе, похоже, что моложе.       — Мам?.. — неуверенно, и не утвердительно, и не вопросительно, спросил Лайтвуд, едва отодвинувшись назад, как будто она пришла не чтобы мирно поговорить — убить, лишив семью проблем, наверное, это все потому, что Киллиан действительно считал, что родной человек в глубине души размышлял о таком варианте событий.       — Как ты, милый? — поинтересовалась та с теплотой в голосе, которую Лайтвуд не слышал вот уже несколько лет.       Он устремил на нее нахмуренный и потерянный взгляд, совершенно потерявшись в реальности — а она ли это? — сопротивляясь самому себе и своему языку, который планировал извернуться таким образом, чтобы выложить все карты на стол — мама не заслуживала знать то, кем стал ее сын.       — Не очень, — коротко выдавил Киллиан и тяжело вздохнул, опустив взгляд на руки, сразу же нервно сглотнув и попятившись еще больше назад, но двери — заперты, потому что это и есть персональный ад Киллиана Лайтвуда.       — Тебе нужно помыться, милый, — непринужденно произнесла мама и, протянув холодную, почти безжизненную, ладонь в сторону сына, положила на его дрожащие и… испачканные кровью. — Смотри, как ты измазюкался, — с легким смешком продолжила она, склонив голову вбок, чтобы получше рассмотреть лицо Киллиана, который до сих пор не поднял на нее взгляда — не мог. — Милый?.. — миссис Лайтвуд будто разговаривала не со взрослой версией сына — с маленькой, как раз после того, как он пришел с улицы весь чумазый.       — Это не отмывается, — глухо произнес Киллиан и попробовал потереть большим пальцем тыльную сторону руки, сжав челюсти до скрежета — сколько ни пытался, никогда не выходило развидеть кровь на руках.       — У нас дома есть отличное мыло — все отмывает. Тебе просто нужно вернуться домой и вспомнить… — задумчиво сказала та и остановила рваные движения рук, сжав теперь уже двумя ладонями его. — Вспомнить, кто ты на самом деле, Киллиан, — все же закончила мысль миссис Лайтвуд.       Тот хмыкнул, провел языком по нижней губе, отвернулся от мамы, смотря в окно, в темноту, и горько ответил:       — Уже поздно.       — Пока нет — не поздно, — отсекла она, но Лайтвуд откинул ее ладони от своих, будто не желал видеть близкого человека, будто не мечтал о таком, как сейчас, взгляде на себе, будто ее слова — выдумка, полная чушь и ложь, однако ложью являлся лишь он сам.       — Нечего вспоминать, мам, — пожав плечами, вновь прошептал Киллиан.       — Если так… — вместе с голосом зашуршала куртка, затем что-то отщелкнуло, но не замок от двери машины. — Если так думаешь, то скоро действительно станет слишком поздно, — заключила миссис Лайтвуд и высыпала на руку горсть антидепрессантов, которые стала принимать практически сразу после смерти мужа — психологи и психотерапевты единственные люди, кроме дочерей и… сына, которые помогли и помогают до сих пор удерживаться на ногах и… не покончить с жизнью.       — Что? — вдруг всполошился Киллиан.       В тот же момент, в который он повернул и поднял голову, чтобы все же взглянуть на маму, миссис Лайтвуд сунула всю горсть таблеток в рот.       — Нет! — закричал тот и кинулся на маму, буквально пролезая пальцами в ее рот, но… теперь, как она и сказала, слишком поздно. — Мам! — метался вокруг нее Лайтвуд, едва ли не усаживаясь коленями на свое сиденье, чтобы хоть чем-то помочь близкому человеку. — Что ты сделала?.. — испуганно зашептал он, дыша через рот и наблюдая за затуманенными голубыми радужками напротив. — Что ты сделала?! — на этот раз заорал Киллиан на всю машину и схватился за хрупкие плечи, вонзая пальцы в мягкую кожу, чтобы пробудить ту, которая пришла, чтобы спасти, но он… не услышал.       Хлюпающие и задыхающиеся звуки раздавались повсюду — не получалось избавиться от них, не получилось взять и покинуть машину, не получалось просто уйти, закрыть уши и глаза, ведь самый родной человек погибал на глазах — уходил из жизни по его вине.       Когда голова миссис Лайтвуд безвольно упала на плечо Киллиана, который продолжал, несмотря ни на что, даже на то, что ощущал — жизнь из тела ушла, удерживать маму возле себя, будто это могло бы вернуть, вытащить ее из иного мира, сердце больно ударило по ребрам, отчего те раскрошились бы на мелкие осколки, если бы не очередной толчок в спину, если бы машина не тронулась дальше и… если бы безжизненное тело не испарилось из сильных рук — все оповещало о следующем этапе.       Не нашлось времени даже для того, чтобы прийти в себя, как серебристый седан ускорился, практически летя то ли над асфальтом, то ли над землей — невозможно было разглядеть ничего, кроме еще одного силуэта впереди, который ожидал транспорт, который или подвезет дальше, или…       Приложив ладонь к груди, Киллиан сделал вдох и длинный выдох, по крайней мере, постарался — вышло паршиво после того, что случилось, но мозг все еще не понимал, что это, скорее всего, очередной кошмар. Вот только сегодня он длился гораздо дольше обычного, и теперь в нем присутствовали те, которыми тот дорожил и которых боялся потерять.       Педаль тормоза, и новая остановка обеспечена. Напротив пассажирской двери стояла Кэролайн, но, видимо, не планировала за мгновение ока оказаться в машине брата, как это сделала мама — только скрестила руки на груди, наклонилась и встретилась с таким же серыми, как у себя, глазами.       — Что-то скажешь? — невольно спросил Лайтвуд, не узнав собственный голос — чужой, не его, не он говорил и задавал вопросы, а может… рвалась как раз таки самая первая личность изнутри, о которой Киллиан забыл?..       — Я должна говорить? — недовольно буркнула сестра, сделав акцент на последней букве алфавита, и, расцепив руки, открыла дверь машины и села внутрь, не смотря на брата — только вперед, в непроглядную темноту.       Киллиан откинулся всем телом на сиденье, а желание закурить появилось так же внезапно, как и желание ущипнуть себя, чтобы проснуться и забыть бесконечно длящийся кошмарный сон.       — Не знаю, что сказать, — все-таки признался тот, и Кэролайн взмахнула руками в воздухе, мол, может, об этом? — Мне страшно, Кэри, — подперев пальцами голову, указательным давя при этом в висок, честно признался Лайтвуд. — Ты втянута во все мое дерьмо сильнее, чем мама и Вивиан, но, поверь, каждый долбанный раз я почти молился, чтобы никто вас не нашел, чтобы все обошлось и чтобы я… не привел к вам своих врагов, — каждое слово давалось тяжелее обычного, ведь он не привык изливать душу; просить прощение — да, но не объясняться.       После произнесенного Киллиан потер ладонями лицо — хотел бы, чтобы, когда выпрямился, все это исчезло, заволокло дымкой, после… проснулся бы в холодном поту в съемной квартире и скомканной постели.       — Наверное, это было неизбежно, брат, — пожав плечами, легко ответила Кэролайн, а Лайтвуд от одного «брат» замер. — Как неизбежна в конечном итоге смерть, — шепот заполнил салон машины, затем послышался кашель, и Киллиану пришлось быстро прийти в себя, потому что он начал распускать сопли, как мальчишка, которым давно уже не являлся.       — Кэри?.. — взволнованно спросил тот, однако сестра спрятала лицо за светлыми прямыми волосами, еще и отвернувшись к окну; если она планировала таким способом скрыть от брата то, что сейчас происходило, — не выйдет, так как серые глаза устремились в отражение окна, в котором четко виднелась кровь, идущая изо рта Кэролайн.       В тот вечер, перетекший в ночь, она смогла избежать смерти — внутреннее кровотечение вовремя остановили. Сегодня рядом сидел только Киллиан — не врачи, не профессионалы, которые снова спасли бы ее, да и… у смерти, опять же, свои планы, потому в эти минуты она забирала Кэролайн — на зло и на горький опыт брата.       — Я не хочу умирать, Киллиан… — со слезами в глазах, захлебываясь кровью, произнесла сестра, развернувшись к брату. — Ты поможешь мне? — уже хныча, взмолилась она, но все, что мог Лайтвуд, — дрожать, будучи привязанным к водительскому сиденью.       Плети, нитки, веревки — черт знает их — появились быстрее, чем тот успел приблизиться к Кэролайн, схватить за щеки, чтобы ее глаза встретились с его и чтобы она ничего и никого не боялась, потому что он — рядом, и всегда будет, даже если так, даже если должен смотреть, как сестра умирает.       — Почему ты не помогаешь?! — крикнула Кэролайн, и кровь хлынула с новой силой, пачкая не только подбородок, но и шею вместе с воротником белой кофты.       Спустя время — на самом деле доли секунд, просто длились они дольше обычного, как бывало в такие моменты, будто специально мир замедлялся — Лайтвуда что-то или кто-то отпустили, впрочем, сестра тоже перестала кричать, кашлять, задыхаться и сплевывать сгустки крови, пачкая и себя, и салон машины, забрызгивая приборную панель, дверь, бардачок и коврик под ногами.       — Нет, нет, нет… — Киллиан шептал эту частицу столько раз, хватаясь за бледное и уже синеватое лицо сестры, что она заела, как надоедливые слова дурацкой песни — более не находилось эмоций, кроме ярости от потери еще одного родного человека.       Обмякшее кровавое пятно исчезло из поля его зрения, как и ощущение льда под пальцами — пассажирское сиденье вновь пустое, серебристый седан — дал газу, руль — свернул вправо, в спину — новый толчок для следующего этапа.       Испуганные серые радужки продолжали пялиться на то место, где только что сидела сестра, где истекала кровью и рыдала, потому что родной брат не помог, не спас, не утешил, а остался в стороне, и все это — смерть — из-за него — его вечная вина, его вечные ошибки, его проблемы и его дерьмо.       Если раньше тревога и правда не трогала Киллиана, то теперь… после двух смертей подряд, причем так рядом — запредельно близко — становилось жарко, но пот… холодный — капельками собирался на лбу и стекал по вискам, пока машина мчалась уже по ровной дороге прямо к новому силуэту — меньше, чем два предыдущих.       — Проснись же! — ущипнул себя тот за кожу на руке и… ничего не почувствовал. — Я так больше не могу… — попробовал еще раз, проскулив слова, которые рвались из глубины души вот уже давно, но Киллиан не мог их себе позволить — обязан держаться, обязан быть сильным ради семьи, потому что еще одной потери они не выдержат, какие бы презрительные взгляды не бросали в его сторону.       В ход пошли не только щипки, но и ногти, царапающие кожу — царапали с каждым приближением к хрупкому силуэту сильнее, впиваясь настолько сильно, отчего появлялись не только красные полосы, но и выступали капельки крови. Все равно… ни-че-го. Лайтвуда будто кто-то насильно держал в этом бреду, чтобы вдоволь насладиться его страданиями, надавливая на самые болезненные точки, что даже причинение боли самому себе — так себе ощущения, точнее сказать — вообще никаких.

Мы умрем — Парнишка, ELLA

      Стоп. Третья остановка по счету. Третий человек, Вивиан, стоял со скрещенным руками впереди, волосы, завязаны в два хвостика, из-за чего она выглядела совсем юной, хоть, по сути, и являлась таковой, небольшой рюкзак не плече свисал как-то небрежно, а большие голубые глаза с легким любопытством заглядывали в открытое окно автомобиля.       — Прошу, Вивиан, не садись в машину, — страдальческим тоном настоятельно порекомендовал Лайтвуд, но маленькая хулиганка не услышала и открыла дверь, после сначала наклонилась и широко улыбнулась, как делала это всегда при виде любимого брата, затем все же опустилась на пассажирское сиденье, едва не споткнувшись о развязанные шнурки на кедах — когда-то давно Киллиан учил Вивиан завязывать их, но сестренка не поддавалась обучению.       — Прости, что ты сказал? — поинтересовалась она и, не став ожидать ответа, кинулась на шею к брату — тот сразу обнял ее, да так крепко, как будто все, что происходит, — не кошмар или… вскоре как раз таки может воплотиться в реальность. — Я так скучала по тебе, Киллиан, — зашептала на ухо Вивиан и вдохнула родной лесной запах, от которой ей становилось спокойно, тепло и безопасно.       — И я по тебе, хулиганка, — тихо ответил Лайтвуд, прогладив ладонью темные волосы, спустившись на спину. — Очень соскучился и… скучаю, — если откровенничать, то до конца, в принципе, как и врать, не так ли?       Вивиан издала смешок и отстранилась от брата, смотря на него наивными детскими глазами и не видя перед собой никакого монстра — только сломленного человека, который искал утешения, бегал от одиночества и старался изо всех сил ради них троих.       — Ты… — начала маленькая хулиганка вновь, не желая произносить всю фразу полностью, ведь она все разрушит. — Ты снова уйдешь, да? — с горечью в голосе спросила Вивиан, отодвинувшись еще дальше, или, скорее, отпрянув от Киллиана, как от огня, который раз за разом обжигал сильнее.       — Я же говорил, что должен. Со мной вы в большей опасности, чем без меня, — уверенно объяснил тот, сложив буквы практически в те же самые слова, что и в тот день, когда привез сестер домой из больницы, и Вивиан не желала отпускать любимого брата из цепких рук.       — Действительно так считаешь?.. — мельком посмотрев в сторону, кажется, в лобовое стекло, перед машиной, вернула большие грустные глаза на Киллиана. — Мне одиноко и плохо без тебя, и я каждый день вспоминаю, как хорошо было до… — призналась Вивиан, ощущая, как в груди рвется сердце, как там образовывается дыра размером с Мариинскую впадину. — Ты не должен бросать нас…       — Я не бросаю, Ви! — сорвавшимся голосом перебил Лайтвуд, махнув рукой в воздухе, чуть задев пальцами руль, наконец-то почувствовав боль, а то уже начал думать, что здесь он — робот.       — Бросаешь! — таким же тоном крикнула сестренка, подавшись вперед под оглушающий выстрел.       Лайтвуд не успел и слова сказать, чтобы в очередной раз перебить — зорким глазом увидел, как пуля проделала дыру в лобовом стекле и вошла ровно в сердце Вивиан, рот которой так и остался чуть приоткрытом в немом крике, которым она хотела продолжить обвинять любимого брата в собственной печали.       Кровь стремительно расползалась сначала по майке, затем по середине джинсового комбинезона. Вивиан схватилась рукой за сердце, которое теперь точно с дырой, всмотрелась в лицо Киллиана, однако уже затуманенным взглядом — хотела что-то сказать, не слыша ни голоса брата, ни своего, а получалось всего навсего наблюдать и ощущать, как сильные и надежные руки тянулись к кровавому пятну на одежде и как, давя на разорванное сердце, пытались вернуть целостность обратно — сшить, завязывать толстыми нитками, закрепить скрепками.       — Пожалуйста, Ви… — с дрожащими зубами и губами заскулил Киллиан, как раненое животное, однако рана в самом деле была, есть и будет — в самой душе, в глубине, внутри, и это вряд ли удастся вылечить. — Эй, — позвал он сестренку, переместив кровавые руки на румяные щеки. — Эй, Вивиан, — выдавил улыбку, — посмотри на меня, — жалостливо попросил Лайтвуд, но веки маленькой хулиганки стремительно закрывались, хоть она и пыталась бороться — против смерти не попрешь. — Не умирай…       Он прижал Вивиан к себе, уткнулся носом в шею, чтобы наверняка чувствовать ее сбивчивое дыхание, но с каждой секундой хрупкая фигура становилась легче — обмякала, теряя силы и… жизнь.       — Не умирай! — громче произнес Киллиан, закрыв глаза, зажмурив так сильно, что аж заболела кожа вокруг.       В одно мгновение время остановилось точно так же, как все это время делал остановки серебристый седан, и Лайтвуд, отстранив от себя Вивиан, сперва зацепился взглядом за кровавые ладони, после — за безжизненные застывшие голубые радужки, и в горле встал огромный ком, не дающий возможности сделать вдох — возможно, именно сейчас Киллиан действительно желал умереть, потому что… для кого ему еще жить, если не для сестер с мамой?..       Голова маленькой хулиганки запрокинулась назад, машина дернулась, Киллиан чуть не потерял равновесие, еле как сглотнув, однако ком никуда не делся, темнота с новой силой окутала и его, и Вивиан, а когда стало светлее, наверное, даже слишком в сравнении с остальными… локациями, как бы назвал их Лайтвуд, он снова оказался один в салоне.       Куда еще больше? Куда еще его же автомобиль вез? Смерть кого еще необходимо было пережить, чтобы понять — он виноват, причем чертовски и по горло?       Белый свет, белые стены, белые полы и… белый силуэт вдалеке ослепляли получше любого источника света и солнечного дня — неба без единого облачка — из-за чего Киллиан зажмурился, отметив, что кровь с рук — стерлась, отмылась…       Дополнительный эпизод в персональном аду Киллиана Лайтвуда, на удивление, не имел кровавых и темных красок, наоборот, кошмарный сон будто бы напоследок решил порадовать его или… показать, что не все потеряно и что в его жизни есть человек, который пока может избежать похожей судьбы сестер и мамы. И этим эпизодом являлась…       …Амала Басу, стоящая спиной к серебристому седану, который остановился, слишком близко от нее, чуть ли не сбивая с ног, буквально подталкивая в голени бампером.

Мы умрем — Парнишка, ELLA

      На этот раз Лайтвуду было позволено выйти из машины, что он и сделал, медленно открыв дверь со своей стороны, переставив ноги на, как изначально казалось, бездонный пол, выпрямился и, просканировав периметр, оглянувшись во все углы странного пространства, не торопясь направился в сторону Амалы, до сих пор не развернувшуюся к нему навстречу.       Он встал позади нее, немного подождал, глядя на красивые волнистые длинные волосы, к которым так и манило притронуться, чтобы ощутить их мягкость и шелковистость, и, не справившись с терпением, позвал:       — Амала.       Фигура вздрогнула, будто только сейчас пробудилась, будто мисс Басу давно засунули в симуляцию, но только сейчас подключили к ней.       — Киллиан, — мягко отозвалась она, наконец-то развернувшись к Лайтвуду и устремив голубые манящие глаза в его серые.       Несколько секунд они так и стояли — неподвижно, изучая друг друга, а потом Амала потянулась ладонью к руке Киллиана и, взявшись за нее, притянула того ближе к себе, другую же ладонь завела себе за спину и, замерев, горько спросила:       — А я, Киллиан?.. Я тоже умру из-за тебя? По твоей вине? Из-за твоих ошибок?       Лайтвуд мотнул головой в разные стороны, не в силах что-либо сказать, сжав челюсти и руку Амалы, возможно, до болезненности, но она не показывала этого.       — Врешь? — твердо, без эмоций поинтересовалась мисс Басу, наклонив голову вбок, заведомо зная, что все, что он скажет, — наглая ложь.       — Нет, — все-таки уверенно ответил Киллиан, в глубине души надеясь на совершенно другой исход — не как с сестрами и мамой, однако снаружи чувствуя подвох. — Я не допущу этого… — вдруг продолжил он, не видя, как Амала достала из-за спины острый нож, кажется, тот самый, кухонный, которым Лайтвуд убил трех пешек Дубея на заднем дворе отчего дома, и не ощущая, как рукоятка плавно оказывается в правой руке, а пальцы сжимаются так же сильно, как левая сжимает мягкую ладонь мисс Басу.       — Хочешь расскажу секрет? — игриво прошептала Амала, сверкнув голубой искрой из глаз, и Киллиан лишь кивнул, поддаваясь ее обаятельному шарму.       Привстав на носочки, чтобы хоть на сколько-то оказаться почти одним ростом с Лайтвудом, она вжалась грудью в его, дотянулась губами до уха, обдав горячим дыханием — он, в свою очередь, услышал сладковатые духи, напоминающие, как и всегда, малину — и тихо произнесла:       — Ты уже допустил, — почти по слогам, растягивая буквы, делая паузы между словами.       Непонимающе развернув к Амале голову, которая теперь стояла немного в стороне, а не напротив, Лайтвуд оглядел ее лицо, опустил взгляд ниже, на шею и ключицы, позволив себе такое поведение только здесь, во сне — пока — затем ниже, на грудь, затем… В животе зияла дыра, которую проделал кухонный нож, которым обычно разделывают мясо. Его рука крепко удерживала рукоятку и не собиралась отпускать, вонзая лезвие дальше и дальше, глубже и глубже, как будто этого — недостаточно. Ее же ладонь лежала сверху, но не оттягивала, не пыталась помешать убить себя, наоборот, судя по странной улыбке, — Амала наслаждалась тем, что наконец-то раскрыла правду о нем, что он, как и подсказывала все то время интуиция, — убийца и… монстр.       — Лиам? — едва ли знакомый голос позвал откуда-то сверху, наверное, оттуда, куда Лайтвуд должен вернуться, вынырнуть из омута, затягивающего к себе с каждой минутой сильнее, а он… и не сопротивлялся более.       «Ты уже допустил», — пронеслось у него в мыслях, и перед глазами никого не стояло, однако в руке Киллиан все еще держал окровавленный нож, и кровь на нем… ее — он убил Амалу Басу своими же руками, лишил жизни ту, к которой добровольно подбирался, и ту, которая могла бы избежать судьбу сестер и матери, если бы тот вовремя одумался и сказал себе, что это — финал, что это — она — должно быть красным светом и границей, через которую нельзя переступать.       — Лиам, — уже более настойчиво позвал женский голос, оказываясь на этот раз позади.       Лайтвуду пришлось обернуться, чтобы, скорее всего, пойти навстречу знакомому голосу, который стал неким путеводителем по его психике, по его травмам и по тому, как возможно с этим всем выжить, а не просто существовать.       Попятившись назад, до сих пор смотря на измазанные руки в красной краске — так легче проживать кошмар, думая, что это не кровь, обманывая самого себя — и нож, который в одно мгновение выпал, так как Киллиан споткнулся обо что-то пятками.       — Твою ж… — привычно выругался тот, услышав лязг металла — нож приземлился рядом с ногами, а опустившийся взгляд зацепился за бездыханное и скрюченное тело Амалы — лужа под ним растекалась быстрее, чем это обычно происходило в реальности, и вот-вот достигла бы черных мужских ботинок, однако Лайтвуд резко отскочил назад и с новым откликом «Лиам» судорожно вздохнул и вернулся в квартиру Амелии, сидящую напротив, на стуле, держащую уже привычную тетрадку для личных записей, отмечая в ней поведение и реакции пациента, и наблюдающую с нескрываемым интересом за тем, как Лиам снова ушел в себя, при этом тяжело дыша.       — Лиам.       Серые радужки наконец-то устремились на Амелию, и она, как бы больше самой себе, кивнула, отметив, что пациент среагировал.       — Что ты делаешь? — вопрос, который был гораздо глубже, чем могло показаться на первый взгляд.       Киллиан провел ладонью по поверхности рядом стоящей тумбочки, опустив на нее глаза, после проделал все то же самое, но уже с другой стороны, будто стирая пыль снова и снова, хотя Амелия точно знала — она убиралась во всей квартире перед приходом Лиама.       — Ты нервничаешь? — попыталась узнать о его состоянии, склонив голову вбок.       — Просто вспомнил недавний кошмар, — отмахнулся Лайтвуд и, думая, что незаметно прищуривается к поверхности тумбочки, дабы разглядеть еще несколько пылинок, чтобы стереть их, остановил механические, почти отточенные движения.       — Ясно… — задумчиво произнесла Амелия и о чем-то пометила себе в тетрадке, возможно, что нужно еще раз будет вернуться к кошмару и событиям, происходящим в нем, ведь… он так и не рассказал сон до конца. — Ты не любишь беспорядок, так? Даже находясь у меня дома, ты ищешь то, за что мог бы взяться, чтобы прибрать это, — осторожно, издалека начала она, сжав тетрадку руками, понимая, что подошла к опасной теме, но, Амелия уверена, это как раз то, за что стоило зацепиться.       — Беспорядок напоминает о грязи, — поморщившись при ответе, заявил Киллиан, пытаясь усидеть в кресле в расслабленной позе, расставив колени в разные стороны. — И… он означает, что я ничего не контролирую, что, если я не приберусь, это еще один аспект моей жизни, который я провалил, — получше изъяснился тот, а Амелия в это время судорожно записывала практически слово в слово, чтобы потом, наедине с собой проанализировать всю ситуацию и прийти к верным выводам, хотя они уже возникли в мыслях.       — Я поняла тебя, — чиркнув последнее слово в тетрадке, оповестила Амелия, затем задала следующий вопрос: — Что будет, если ты не уберешься?       Несколько долгих секунд Лайтвуд ерзал на кресле, теперь не находя удобного положения либо вовсе проснулось желание из-за тревожности после воспоминаний о кошмаре встать и пройтись по квартире в поисках пыли и стоящих не на своих местах предметов.       — Грязь будет повсюду, и… станет только хуже, — промямлил он, положив локти на подлокотники, потом сразу же поменял позу, облокотившись о бедра, подав корпус вперед, чувствуя себя некомфортно, но они с Амелией договорились — всего один час два дня в неделю он принадлежит только ей и никому больше. — Я буквально чувствую, как она расползается по квартире, по мебели, по поверхностям столов и медленно подбирается ко мне, — Киллиан изобразил руками, как грязь движется к нему, остановив ладони у шеи, как будто она душила его.       — И, когда ты убираешься, это ощущение отступает? — не останавливаясь слишком долго, чтобы не дать пациенту времени на раздумывания и самокопания, спросила Амелия.       — Да, — коротко, без колебаний ответил Лайтвуд.       — На какой промежуток времени? — нарисовав галочку рядом с собственным вопросом в тетрадке, поинтересовалась та.       — Пока убираюсь — мыслей в голове нет, — пожав плечами, объяснил он. — Наверное, как раз на промежуток уборки и некоторое время после, потому что я устаю.       Однако это была не просто усталость. Нет, конечно, в какие-то дни действительно обычная усталость, даже, возможно, приятная, когда Киллиан садился на диван, подпирал голову рукой и пялился в одну точку. В большинстве же случаев — изнеможение организма, потому что Лайтвуд буквально насиловал себя физически, натирая поверхности до блеска, до повторного блеска, переставлял предметы туда-сюда, носясь из комнаты в комнату, ища наиболее идеальное место, например, для настольной лампы.       — Что происходит до того, как ты начинаешь убираться? Что чувствуешь до того, как берешь тряпку или что-то иное для уборки? — задала новые важные вопросы Амелия, внимательно выслушав предыдущий ответ, опять отмечая, как ладонь Лиама провела по поверхности чистой тумбочки — совершал подобные действия на автомате, так как больной разум требовал этого, ведь если не сделать — последуют новые тревожные мысли, а уборка вытесняла их.       Сглотнув и сжав ту самую ладонь на тумбочке в кулак, Киллиан пораскинул мозгами, подумал, вспомнил некоторые моменты и самостоятельно пришел к выводу, что сперва он возвращается в съемную квартиру либо после очередного заказа, либо после встреч с сестрами и мамой, либо после встречи с мистером Дубеем, либо — и в настоящее время это один из ключевых моментов — после встречи с Амалой.       Нельзя было рассказывать Амелии о своей реальной жизни. Нельзя было взять и признаться, что он вовсе не Лиам, а Киллиан Лайтвуд. Нельзя было вот так просто сообщить, что он наемник, убивающий людей за деньги. Именно поэтому, именно из-за этих всех причин Киллиан всегда отвечал уклончиво, а если Амелия лезла слишком глубоко, в особенности, в личную жизнь и жизнь, связанную с работой, резко отсекал ее, говоря, что сеанс — окончен, больше нет настроения изливать душу, хотя Лайтвуд, честно говоря, не мог, опять же, излить ее, изворачиваясь даже перед психологом.       — В голову лезут тревожные мысли, наверное, даже…       — Навязчивые? — решила уточнить она и уловила утвердительный кивок.       — Без понятия, куда от них деваться, но… как я и сказал — при уборке и после становится легче, — искренне выдал Лайтвуд, завуалировав все триггерные моменты в одно короткое предложение.       — Могу я уточнить одну маленькую деталь? — аккуратно попросила Амелия, и Киллиан вновь кивнул, мол, давай, залезь в голову еще глубже, от того все равно не станет легче ни тебе, ни мне. — После уборки ты чувствуешь усталость, я правильно поняла?       У себя в мыслях она нарисовала очередную галочку — пока только там — что если это действительно ОКР, то у Лиама оно не совсем… стандартное, причем по всем параметрам и важным вопросам, которые Амелия задала и ответы на которые получила. Уборка для него — не избавление от навязчивых мыслей, а, скорее, эмоциональная и физическая анестезия — на короткий промежуток времени ничего не ощущать, ничего не слышать, ни о чем не думать, то есть попытка таким образом стать менее чувствительным, заморозить эмоции, кричащие внутри.       — Правильно, Ами, — мягко отозвался Киллиан, назвав ее короткой версии имени, отчего та растянула губы. — При усталости больше нет сил думать, понимаешь? Просто валишься с ног и… пустота, как будто кто-то забрал все мысли, — он показал пальцами на виски, посмотрев четко в глаза Амелии.       — Я не могу ставить тебе диагнозы, потому что не окончила институт, но предполагаю, что это за… расстройство, — решилась сказать она, хотя изначально планировала заменить на слово «проблема», ведь Амелия и правда пока лишь дилетантка.       — Расстройство?.. — сведя брови к переносице, уточнил Киллиан.       — Да, Лиам, расстройство, — кивнув, подтвердила она, как будто это должно было быть настолько очевидным. — Сам подумай, нормально ли, когда тревожность заглушается уборкой, затем еще и еще? Круг бесконечный, потому что для тебя он — спасательный. Твой мозг запомнил: навязчивые мысли — уборка — опустошение. Вот и все, — получше пояснила Амелия, и Лайтвуд отвел взгляд в сторону, поджав при этом губы.       — Так ты не скажешь, что это? — через минуту поднявшись на ноги, так как час закончился, поинтересовался Киллиан.       — Не могу — не профессионал и даже не начинающий психотерапевт с недавно полученной лицензией…       — Знаю, Ами, это для твоего проекта к диплому, — тихим тоном перебил он, поправив на себе голубого цвета рубашку, заправив выглядывающие неровные края под пояс бежевых брюк — это тоже ОКР. — Но, если я забью симптомы в интернете, гугл выдаст мое расстройство? — крутанув пальцами ключи от машины, которые только что достал из кармана брюк, поинтересовался Лайтвуд.       — Выдаст, куда ж ему деться? — издала смешок Амелия, тоже поднявшись со стула, переложив тетрадку на кофейный столик. — Но… не знаю, нужно ли тебе знать об этом сейчас, потому что самостоятельно — не справиться и не вылечить, — сразу предупредила та, пройдя за ним в коридор и наблюдая теперь за тем, как Лиам принялся обуваться.       — А ты… — завязав шнурки и выпрямившись, неуверенно начал Киллиан, — …сможешь? — закончил мысль он, от которой Амелия замерла, сложив руки под грудью, укутавшись в длинный кардиган розового цвета — кажется, это ее любимый оттенок, насколько запомнил Лайтвуд по многим вещам гардероба и предметам, стоящим в квартире.       — Я бы хотела помочь тебе, но только после получения диплома и лицензии, хорошо? — легонько улыбнулась Амелия и протянула руку раскрытой ладонью вперед.       — Услуга за услугу, да? — подмигнул Киллиан и вложил руку в ее — рукопожатие после каждого сеанса как некая традиция.       — Точно, — невольно прогладив большим пальцем тыльную сторону крепкой ладони, согласилась та, затем проводила его грустным взглядом до машины, подождала, пока Лиам заведет двигатель и уедет, и вернулась домой, отмечая, что он действительно стал лишь пациентом, а не кем-то большим, в один похожий день сказав, что между ними ничего не может быть, и ту ночь — надо напрочь забыть.

━━━ • ✙ • ━━━

      Киллиан уже битый час пялился в экран на термин ОКР — обсессивно-компульсивное расстройство — и ни черта не понимал, точнее понимал, что это такое и как оно проявляется лично у него благодаря Амелии, а вот что с этим делать — нет, впрочем, опять же, Амелия так и сказала — самостоятельно вылечить не получится.       Он даже попытался не убирать на места разбросанные вещи после того, как приехал в съемную квартиру и переоделся в домашние штаны и футболку, кинув уличную одежду на спинку дивана, но в итоге… как позвонил Амале и пригласил в субботу на свидание после пяти вечера, навязчивые мысли вкупе с тревогой и воспоминанием о недавнем кошмаре сделали свое дело, и Лайтвуд сорвался.       Мокрая тряпка в десятый раз проходилась по всем поверхностям мебели, шкафов и кухонной гарнитуры. Киллиан даже переносил из комнаты в комнату высокий стул и вставал на него, чтобы добраться до самых укромных и высоких уголков, где обычно скапливалась самая грязь и пыль — не зря, потому что нашел там залежи, которые, скорее всего, не убирали со временем покупки квартиры и мебели.       Если Лайтвуд надеялся, что во время уборки, как это и бывало, как об этом он сам признался Амелии, фраза Амалы из сна и фраза Амелии покинут разум, то… на этот раз сильно ошибся, потому что прошел как минимум час, а в голове только и делали, что звучали слова:       «Ты уже допустил» и «Твой мозг запомнил: навязчивые мысли — уборка — опустошение».       Наверное, сейчас, когда Киллиан запланировал на субботу свидание, несмотря на кошмар, несмотря на все предупреждения в нем, из-за которых пришлось на утро звонить Кэролайн, чуть ли не будя ее, отчего та перепугалась, и спрашивать в порядке ли они, требовалось гораздо больше усилий и выматывания организма, чем в остальные разы, ведь Лайтвуд буквально шел наперекор себе и своим принципам, что вообще-то в последнее время происходило довольно часто, однако повторял себе ту же фразу, что и в кошмаре, сказанную Амале: «Я не допущу этого».       Экран ноутбука, который до сих пор не погас, так как Лайтвуд то и дело возвращался к нему и протирал от пыли клавиатуру — каждый раз казалось, что стерлась не вся — оповещал, или, скорее, напоминал о нескольких десятках прочитанных статей, а также отзывов клиентов о некоторых клиниках, в которых они лечились от ОКР и других, и в конечном счете, когда силы наконец-то покинули Киллиана, он плюхнулся на стул, и белый свет озарил измученное и усталое лицо: под глазами тут же проявились синяки, а всегда выделяющиеся высокие скулы, казалось, впали внутрь еще сильнее, хотя нельзя было сказать, что Лайтвуд страдал от недоедания — кошмары и стресс, вот и вся проблема нездорового вида, а может, вдобавок сигареты и алкоголь — исключать не стоило.       Запрокинув голову назад и посмотрев в потолок, Киллиан закрыл глаза и выдохнул через рот, сложив губы в трубочку и вспомнив, что в пачке сигарет осталась лишь одна единственная медленная смерть — оставить на завтра или выкурить сейчас?       «Что ты чувствуешь после уборки?» — пронесся вопрос в голове, как красная бегущая строчка, крутящаяся на вывеске снова и снова, а взгляд, который плавно следил за ней, расплывался, туманясь.       Опустошение… Свободу. Тишину. Покой. Пустоту… И… вечное одиночество.       Иногда тишина — хорошо, ведь мозг отдыхает. Иногда… чертовски сложно, потому что в его случае тишина — не просто отсутствие звуков, это — конец, конец жизни. Биение сердца у заказных людей больше не слышно после точного выстрела в намеченную цель.       Однако в одно мгновение вечная, по крайней мере так думал Киллиан, что в этот вечер и в эту ночь так и случится, тишина нарушилась тихим уведомлением, пришедшим сначала на ноутбук — сообщение вылетело в правом нижнем углу, после — практически такой же звук последовал на телефон, лежащий где-то позади, на столешнице. Тот нахмурился, но выпрямился, размял затекшие плечи и ближе подсел к столу, чтобы разглядеть заплывшим зрением, кто решил нарушить опустошение.

      Отправитель: Амала

      Темные брови еще больше свелись к переносице, а указательный палец замер над клавиатурой, когда Лайтвуд уже собирался нажать на иконку сообщения, чтобы прочитать текст.

Прости, что беспокою так поздно — вообще думала позвонить,

но, наверное, не очень прилично в такое время…

      Все же не став долго медлить, как истукан, и после прочтения сообщения на кухне раздался легкий смешок, ведь, если бы Амала знала, что Киллиан готов был ответить на ее звонок и в час, и в два ночи, и в пять утра, не писала бы подобную чушь.

Решила уточнить некоторую деталь,

чтобы не выглядеть глупо в субботу… после пяти.

      Эта суббота после пяти приближалась все стремительнее, потому… опустошение после уборки, вероятно, не будет иметь сильного и длительного эффекта — а жаль.

Отправитель: Киллиан

      Пальцы застучали по клавиатуре, теперь именно таким способом нарушая тишину, но подобное, наоборот, не напрягало, даже расслабляло, так как он находил и в слежке, и в общении с мисс Басу спокойствие.

Сейчас только девять вечера, Амала.

      Кнопка отправки нажалась так же быстро, как две галочки отметились на сообщении — она уже прочитала, значит — ждала, сидя либо перед ноутбуком, либо держа телефон в руках.

Отправитель: Амала

Некоторые в это время уже спят:)

Ладно… не буду томить, иначе снова заболтаюсь.

      «Как будто я против», — проговорил внутри себя Лайтвуд, улыбнувшись в экран.       Обычно ноутбук включался лишь для того, чтобы залезть в Даркнет для поиска новых патронов, оружия, людей, которые могли бы помочь с чем-то нелегальным, например, за определенную сумму денег увезти труп и… разделать его, но сегодня, хотя, впрочем, не только сегодня, предыдущие дни и недели тоже, все шло наперекосяк. Вот только Амала Басу — приятный косяк и ошибка. Лишь бы… не стала фатальной.

Отправитель: Амала

Что стоит надеть в субботу? То есть… мы же не будем лазать

по камням там и… Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.

      Мужской глухой смех раздался по всей квартире, и Киллиан даже не подумал о том, что уже давно вот так просто и легко не смеялся, если только в кофейне, опять же, с ней. Амала забавляла все больше и больше. Неужели действительно считала, что он может взять и позвать девушку на свидание, где только камни, ветер, холод и дождь? В принципе неплохая идея, но… для будущих свиданий.       Больше не было сил сдерживаться и тупо печатать сообщения, как малые дети или подростки, которые боятся позвонить, да и… честно говоря, что одному, что второму хотелось услышать голоса друг друга, так, перед субботней встречей, чтобы распалить интерес, поэтому Киллиан дотянулся до телефона, стоящего, оказывается, на зарядке, и, разблокировав, найдя нужный номер и ткнув по цифрам на экране, стал слушать гудки, которые продлились недолго — она, почти не думая, ответила, пискнув, лежа в кровати, от неожиданности.       — Киллиан, — мягко произнеся его имя, отозвалась та, кажется, затаив дыхание.       — Амала, — кинув взгляд в окно напротив, где деревья закачались сильнее, почти с таким же тембром голоса ответил он.       — Я такая дурочка, прости, — снова начала мисс Басу, шлепнув себя ладонью по лбу.       — Все в порядке, — коротко сказал Лайтвуд и засунул руку в карман штанов. — Но… ты что-то имеешь против камней? — съехидничал в следующую минуту он, оперевшись плечом о стену.       По ту сторону послышался милый смешок, наверняка заглушенный рукой, после чего Амала произнесла:       — Нет, не имею, но камни — меньшее, что меня интересует, потому что рядом будешь ты.       Киллиан приподнял уголок губ и практически присвистнул — с ним пытались флиртовать и заигрывать, и ему это льстило — не раздражало, как чаще всего бывало.       — Никаких камней, Амала Басу, — совладав с собой, надеясь, что не залился краской и не превратился в смущенный помидор, твердо предупредил тот.       — Замечтательно! — едва ли не крикнула в динамик Амала, смотря на уже приготовленное платье для свидания — оно висело на вешалке, а вешалка — на высоком шкафу.       — Заме… — задумался Лайтвуд, поняв, что никогда не слышал подобных странных слов. — Заме… что, Амала?.. — вновь посмеявшись себе под нос, не удержавшись, спросил он.       — За-меч-та-те-ль-но, — по слогам повторила мисс Басу, и Киллиан отложил это слово, непохожее ни на какие другие, на отдельную полочку, созданную только для Амалы — это ее. — Значит… никаких камней, Киллиан Лайтвуд? — еще раз уточнила она, прикусив нижнюю губу.       — Да, — подтвердил он. — Верь мне, — вдруг следующее, что сказал, не успев сдержать порыв и длинный язык, однако… мисс Басу ведь не знала и не подозревала, как на самом деле это звучало, то есть… в голове Килиана, потому что с его стороны это — обман, полный бред по той самой причине, что он лжет ей с самого начала, а тут… буквально дает надежду, что верить — можно.       — Верю, — прошептала Амала, наверняка идя на поводу у сердца — не у логики и интуиции.       Одно простое слово. Один простой разговор. Один простой звонок. А Киллиан загнал себя в еще большую ловушку вранья и боли — боли, которую в конечном итоге не выдержит ни он, ни… она.