Глава 12. Это навсегда

Верное имя откроет дверь

В сердце сверкающей пустоты.

Радость моя, ты мне поверь –

Никто не верил в меня более, чем ты.

Радость моя/Мельница 

      Милан за пролетевшие с последней поездки сюда четыре года изменился и не изменился одновременно. Пустырей и заброшенных зданий стало меньше, парки и небоскрёбы, напротив, выросли как грибы после дождя. Масштабы потока гуляющих с разинутыми ртами ошеломляли, но в этом скорее было виновато начало туристического сезона, а не возросшая популярность города. Здесь по-прежнему всё дышало модой. И воздух пах по-особенному сладко, ровно как в тот день, когда Маринетт очутилась тут впервые. Казалось, зажмурь она сейчас глаза, услышала бы совсем рядом над ухом родной бархатистый голос.       Но зазвучал другой.       – Если организуем стенд за три часа, сможем вечером прогуляться. Хочу джелато с лимоном и розмарином. Нет, с мятой. Или… с шоколадом?.. Хм…       Невозможно было сдержать улыбку от этой непримиримой борьбы будущей мамы с собственными аппетитами. Когда Маринетт в прошлый раз бродила по улочкам Милана, её вечно замерзающие пальцы крепко держал Лука. Сейчас рядом степенно шагала Кагами, постоянно поглаживая совсем ещё незаметный для окружающих животик и особенно азартным взглядом рассматривая вывески заведений общепита. Маринетт находила поведение беременной подруги милым.        Обещая взвалить все хлопоты на собственные плечи, Адриан ничуть не красовался. Одежду, стойки, плечики, манекены – всё необходимое уже должны были доставить в зал, где готовилась выставка.       Капсула, достойная взыскательной миланской публики, родилась не сразу. Первый день после одобрения заявки Маринетт бродила по квартире из угла в угол с абсолютным вакуумом в голове и обмозговывала идею пойти на попятную и отказаться от затеи. На второй нашла в дальнем углу под столом невесть как оказавшуюся там пачку таблеток, что рекомендовала принимать Сильви. В чертовщину вроде потусторонних сил верилось слабо, не то что в собственное безумие, подкреплённое обострением неуклюжести. Маринетт решила, что оставила упаковку на краю стола, о чём благополучно позабыла, а потом сшибла неосторожным движением локтя, пока наводила чистоту.       А дальше дело сдвинулось с мёртвой точки: Маринетт зашуршала журнальными страницами, принялась перебирать старые эскизы в поисках тоненькой ниточки вдохновения, что ускользнула от неё, и наконец взялась за карандаш. К концу пятого дня, после бессонной ночи, разбавленной парой литров растворимого кофе и часом телефонных разговоров с Коринн, что были преисполнены дружеской поддержкой, и подталкивали вырваться за рамки и отпустить на волю воображение, уставшее томиться в клетке, на стол легли не привычно испещерённые ломаными линиями чуть помятые листы, а цельные образы, которые вполне могли быть претворены в жизнь. Вся следующая неделя ушла на пошив.       В поездку Маринетт собиралась в полнейшей готовности. С лёгкой руки Адриана она обзавелась даже стопкой визиток на случай, если кто-то проникнется её коллекцией и предложит сотрудничество. Впрочем, в целесообразности последнего уверенности не было ни грамма.       Сам Агрест увивался рядом с непрекращающимся потоком предложений создать ещё одну коллаборацию и даже накидывал вполне жизнеспособные идеи вроде пошива линейки летних платьев для отдыха на побережье. Вполне в духе Маринетт, но она приглашения к сотрудничеству одно за другим вежливо отклоняла, прикрываясь банально звучащим оправданием. Вслух она упрямо твердила, что не выдержит бешеного ритма, в котором вертится каждая шестерёнка модного дома AGRESTE, на деле же до сих пор опасалась подпускать Адриана слишком близко и даже начала задумываться, что зря вложила ключи от квартиры в его приветливо протянутую ладонь перед отъездом. Что, если доверие сыграет с ней злую шутку, и Адриан начнёт душить её заботой с утроенным рвением? Нечего плохого в дружбе с ним Маринетт не видела, но сердце тревожно ныло, ведь были же причины не сближаться прежде.       – Кажется, нам сюда.       Голос Кагами не сразу вклинился средь мыслей об оставленном доме и сближении с Адрианом. Маринетт по инерции прошагала ещё с десяток метров и теперь вынуждена была с глуповатым видом развернуться и приложить немало усилий, чтобы вернуть на лицо подобие непринуждённой улыбки.        – И правда! – она пожала плечами и потянула дверь на себя.        На всех заявленных в буклете двух тысячах квадратных метров открывшегося перед взором пространства царила суета – приятные для творческих людей, стремящихся представить свои детища в лучшем свете, хлопоты. Сердце в груди трепыхнулось. Захотелось броситься вперёд, окунуться с головой в этот водоворот, позволить делу жизни поглотить себя без остатка и на поверхность выбросить уже иным человеком, уставшим от изнурительной работы, но окрылённым свершением и будто перерождённым. Маринетт для большей уверенности сжала руку Кагами и устремилась вперёд, огибая чужие стенды.       Везде, всюду копошились такие же как она, не растерявшие в бурном потоке тяги к прекрасному и сохранившие творческую жилку модельеры. Миниатюрная блондинка с кукольными чертами лица сосредоточенно сводила брови, стараясь отпарить коварную складку, что посмела испортить воротничок блузки на манекене. Паренёк с дредами, собранными в хвост, активно жестикулировал и что-то обрывчато выкрикивал своим помощникам на незнакомом языке. Рыжеволосая дама с кудряшками-пружинками бодрой походкой обходила стенды один за другим и деловито тыкала наманикюренными пальцами по экрану планшета. Маринетт, сглотнув скопившуюся слюну, поспешила к ней.        – Good afternoon, – заговорила Маринетт, молясь, чтобы познаний в английском хватило, и ругая себя за отвратительный итальянский, на котором она могла разве что поприветствовать да поблагодарить. –Marinette Kuffen, from Paris. My booth number…       –...number forty seven, – подхватила женщина, оторвав взгляд от планшета. – Welcome, Marinette. My name is Laura. Contact me for any questions about the organization. Would you like tea or coffee? Maybe you need something for the presentation?       – No, – растерянно промямлила Маринетт. – Thanks for your concern. «Вот это уровень».       Указав направление, в котором расположился искомый сорок седьмой стенд, Лаура исчезла из виду, а Маринетт с Кагами поспешили включиться в работу. Однако, если встреченные ранее блондинка и любитель эксцентричных причёсок колдовали над полуготовыми стендами, уже имея общую концепцию, но подправляя шероховатости, то Маринетт могла смело развернуться и покинуть зал. Адриан взял быка за рога. А как иначе было объяснить, почему презентация уже поражает взор своей безукоризненностью? Каждая модель расположилась на своём месте именно так, как Маринетт обозначила в схеме. Затея занять руки и отвлечься от тяжких дум любимым делом с треском провалилась.       – Адриан, – прорычала Маринетт, поджав губы, и повернулась к спутнице. – Ты знала?       – Я предупреждала его, чтобы не переусердствовал, но куда там… – Кагами обречённо махнула рукой. – Дай волю, и сам сюда примчится!       – Как сам? – разволновалась Маринетт. – У меня там цикламен!       – Я образно. Ты не волнуйся. Видимо, Адриан решил, что с дороги нам следует отдохнуть. Или что будет полезно почувствовать себя простыми туристами.        Из груди вырвался тяжёлый вздох. Главное, чтобы с цветком этот рыцарь не перестарался. Он хоть запомнил, что полить нужно всего лишь один раз? Может, стоило оставить письменную инструкцию?       – Ладно, – Маринетт для порядка прошлась вдоль заботливо приготовленного кем-то неизвестным стенда и убедилась, что презентация идеальна. – Пошли кормить вас двоих джелато.       После без малого трёх часов блужданий по улочкам и площадям Милана Маринетт хоть и продолжала злиться на Адриана за излишнюю инициативность, признала, что прогулка пошла ей на пользу. Кагами вдохновенно уплетавшая за обе щёки разноцветные шарики, возвышающиеся над вафельным рожком, как и прежде была прекрасным слушателем. О насущных делах Маринетт предпочла не говорить, свои ожидания от завтрашнего первого выставочного дня тоже оставила при себе, зато без умолку болтала о здешних красотах. Маршрут она выбрала не наобум – повела Кагами по тем же местам, где четыре года назад с восторженно блестящими глазами слушала речи Луки, возомнившего себя экскурсоводом. Журчание фонтанов, трескотня голубиных крыльев, пылкая речь, что звучала как льющаяся со всех сторон мелодия, – это были крохотные детальки, что складывались в картинку, от которой внутри всё оживало, и сердце сбрасывало оковы удушающей боли.       Увы, век магии короток. Иллюзорное волшебство развеялось, стоило Маринетт скрыться за дверью гостиничного номера. Люкс, обставленный в лучших традициях ар-деко, обязательно произвёл бы неизгладимое впечатление, если бы в голове остался хоть крошечный уголок, свободный от мыслей о Луке. Ещё полчаса назад было столь тепло и радостно от воспоминаний, а сейчас хотелось свернуться калачиком прямо на золотистых зигзагах ковра и тихонько скулить от непролазного одиночества.        Кое-как выжав из себя последние силы, Маринетт стянула одежду и скрылась за дверцей душевой кабины в надежде, что горячая вода поможет хоть немного прогнать ощущение беспросветности. На деле же обжигающие струи лишь ранили тонкую кожу, неся вместо спокойствия новую боль.       Бесполезным оказался и виски, обнаруженный в мини-баре. Маринетт, не привыкшая к крепости, морщилась от каждого глотка, а когда стакан опустел и вовсе отругала себя за то, что не удосужилась хоть бы мельком прочесть инструкцию к успокоительным, чтобы понимать, можно ли их сочетать с алкоголем.       Небеса отказались сжалиться. Вместо лёгкого головокружения и приятно разливающегося по венам жара Маринетт ощутила новую волну хандры. В постель она рухнула с чувством абсолютной ненужности этому миру – ни единому человеку в нём. И, парадокс, но хотела она быть нужной лишь одному. Разум тосковал по долгим разговорам, душа – по неиссякаемому теплу, а тело – по прикосновениям, что прежде неизменно отзывались стайками мелких мурашек. Ладони скрыли собой лицо, медленно сползли вниз и застыли на шее.       Маринетт уставилась в потолок, проклиная роскошь вокруг себя. Что ей эти витиеватые люстры и золочёные рамки? Она хотела зажмуриться и очутиться в скромной спаленке в Кассисе, где в приоткрытое окно залетал шальной тёплый ветер и приносил с собой запах моря и цветущих глициний, где Лука будил её порхающими по щекам поцелуями, что спускались всё ниже и становились всё горячее.       Пальцы точно против воли напряглись и двинулись дальше к затылку. Ногти впились в кожу у самого края роста волос. Лука особенно любил целовать сюда – знал, что Маринетт захохочет от щекотки и обязательно прильнёт к нему всем телом. Тишину нарушил шумный протяжный вдох. Тело, что несколько месяцев училось жить без любимых прикосновений, отчаянно требовало их, безмолвно кричало, прогибалось в немой мольбе, жаждало получить хоть каплю былого огня и выпустить наружу накопленную боль.       – Лука…       Воздух покинул лёгкие с шумным свистом. Маринетт царапнула кожу посильнее в попытке не позволить себе увязнуть в неосуществимых фантазиях, но битву с самой собой проиграла. Перед глазами весьма ясно предстали лазурные, хаотично лежащие пряди, безмятежные голубые глаза, источающие всепоглощающую любовь, и чуть приоткрытые губы, с которых вот-вот готово было сорваться имя.       Маринетт… Ма-ри…       Протяжно и тягуче, как не умел никто иной. И сердце бросилось вскачь следом за мужским голосом, что заполонил собой безликое прежде пространство и превратил номер, видавший тысячи чужих лиц, в крохотный уголок рая на земле – в тихое пристанище, где стиралась напрочь грань между игрой воображения и явью.        Всё стало настоящим. Фантазии, мечты, коим ни в жизнь теперь не дано сбыться, воспринимались истерзанным ночными кошмарами, бессонницей и глухой тоской мозгом как желанная реальность. Не собственные ладони скользили по ключицам и сжимали полушария груди, не собственные пальцы перекатывали набухшие бусинки сосков – то были руки Луки, как прежде крепкие и мужественные, сильные, чуть грубоватые и тёплые. Руки любимого человека, касания которых завязывали внизу живота незримый узел, затягивали его накрепко и до предела, заставляя млеть в ожидании восхождения к вершине и яркой кульминации.        Маринетт…       Голос звучал отовсюду, из каждого закутка огромного номера, заставляя воздух вокруг густеть, тяжелеть и вибрировать, а руки двигаться ниже, по острым выступам рёбер к животу, что подрагивал в такт груди от рваного дыхания. Неведомая сила подтолкнула тело, вынудив повернуться на бок, и опостылевшая пустота превратилась в уютный кокон.       – Лука… – вновь сорвалось с губ, понапрасну жаждущих поцелуя.        Ошибки быть не могло. Он тут, он рядом, он с ней. Её сводили с ума запахи моря и глициний, что перемешивались с яркими нотками розмарина, бергамота, пачули и мускуса. Так пах один-единственный человек во всех мирах, существующих и вымышленных, доступных взору и оставшихся за чертой разума.        – Лука…       Привычные звуки имени слились в тихий стон. Ладонь уверенно легла на промежность, пальцы нырнули под слегка намокшую ткань. Могло ли быть прикосновение, желаннее этого? Маринетт чуть развела бёдра, открываясь ласкам, и заёрзала на постели, мечтая поскорее рухнуть в бездну, обхватив любимого за плечи.       Пальцы не медлили – погрузились внутрь охваченного томительным ожиданием тела один раз, за ним другой, и, избрав прямолинейный путь без лишних и ненужных сейчас изысков, легли на бугорок клитора. Каждое касание порождало разряд, и чем сильнее надавливали подушечки, тем резче дёргалось тело на смятых простынях.       Счёт времени потерялся. Всё сбилось, спуталось напрочь, мешая различить, где доля секунды, а где целая вечность. Прежняя тревожная тишина заполнилась шумным дыханием и стонами сквозь стиснутые зубы, что никак не удавалось удерживать в горле. Последний, особенно алчный вдох полной грудью отозвался сладким головокружением. Маринетт рывком притянула колени к груди, а затем резко вытянула ноги и напряглась всем телом. Она готова была поклясться, что почувствовала, как рассыпалась на атомы, выкрикивая любимое имя. Имя того, кто сейчас выцарапывал, выгрызал, вытаскивал всеми силами наружу оргазм, что способен был успокоить плоть, но никак не душу и разум.       Тело, опустошённое и плавно остывающее, мелко задрожало. Пальцы, скованные судорогой, пытались на ощупь найти плечи Луки. Веки так и не разомкнулись. Вдохнув стремительно тающий аромат мужского парфюма, Маринетт провалилась в чёрную пропасть без конца и края.       Она очнулась со скомканным одеялом в скрюченных от напряжения пальцах, что так и не смогли расслабиться после вымученной разрядки. Больше не пахло ни морем, ни цветами. Ничем не пахло.       Мир снова стал ледяным и бездушным.       – Я скучаю по тебе, – прошептала Маринетт, плотнее прижимая одеяло к себе.       Хотелось снова обмануться, но, увы, дважды один и тот же фокус не срабатывал. Сознание упорно твердило, что Маринетт здесь одна, а Лука не просто запредельно далеко – его больше нет, ведь, как бы ни хотелось отрицать очевидное и логичное, смерть – это навсегда.       Не в силах бороться с крепчающей паникой, она набросила халат, не слишком заботясь, что запахнула белоснежную махру криво, забросила в рот таблетку и, принялась наматывать круги по предоставленному ей в распоряжение пространству.       На двенадцатом касании к резной спинке кровати пришло осознание, что успокоиться не выйдет. Стены точно сужались, а потолок норовил опуститься вниз, расплющить собой, разрезать жилы хрусталём люстры. Поправив пояс халата, Маринетт выскользнула в коридор.       – Кагами, – она тихонько поскреблась в дверь соседнего номера. – Кагами! Не спишь?       Судя по затяжному молчанию, непривычно взлохмаченным волосам и лишь одному кое-как приоткрытому глазу, она спала, но дверь перед подругой услужливо распахнула.       – Можно, я с тобой побуду? – жалобно хныкнула Маринетт. – Мне… страшно одной.       Делиться подробностями и дотошно разъяснять причины позднего визита не пришлось. Кагами, взбодрившаяся в экстренном порядке, утянула Маринетт в свои объятия.

***

      Утро нового дня выдалось суматошным. Ни утомлённая впечатлениями Кагами, ни растревоженная Маринетт будильника не услышали, а с постели вскочили после третьего к ряду звонка Феликса, тоже немало разволновавшегося от их молчания. Сборы и завтрак, чтобы не опоздать к открытию, пришлось втиснуть в жалкие двадцать минут. Маринетт, чётко понимая, что раз она представляет сама себя, то неплохо бы позаботиться о внешнем лоске, вывалила перед собой гору косметики и принялась рисовать отдохнувшее лицо, тогда как Кагами, имевшая иные приоритеты, ринулась в ускоренном порядке штурмовать шведский стол.       Атмосфера открытой выставки вряд ли могла оставить хоть одного мало-мальски причастного к миру моды человека равнодушным. Всё вихрем завертелось с первых же секунд, не оставляя времени на рефлексию и самобичевание. Маринетт то вдумчиво рассказывала, почему вот для этого укороченного жакета выбрала вельвет, а не бархат, как на стенде по соседству, то нахваливала «мокко мусс», что Pantone избрал цветом года, и уверяла, что лучшего нейтрального оттенка для всех разом типажей внешности не сыскать, то вкладывала визитку в очередную протянутую навстречу ладонь.       Публика здесь собралась самая что ни на есть взыскательная. Краем глаза Маринетт успела заметить Маттео Рикко – как Адриан Агрест, только итальянских кровей. Он тоже унаследовал модную империю от отца и тоже слыл местным законодателем моды и повелителем тенденций. Правда, бродил он от стенда к стенду с несколько скучающим видом, отчего Маринетт стало неловко. С её творчеством он ещё не успел познакомиться, но страх разочаровать именитого кутюрье уже сжал лёгкие железной рукой.       – Я читала, что Рикко ищет молодые таланты вот на таких выставках, – горячо зашептала на ухо Кагами. – Берёт к себе под крыло, чтобы вырастить настоящих звёзд. Уверена, твоя коллекция его впечатлит!       – Уверена, он даже не посмотрит в мою сторону, – тяжело вздохнув, Маринетт проводила взглядом широкие мужские плечи в антрацитовом пиджаке. – Но не слишком и хотелось. Менять страну я пока не готова.       Усомниться в собственных словах Маринетт не успела. Точно по приказу свыше мужчина сменил направление движения и замер в паре метров от стенда с лаконичной табличкой, на которой переплетались инициалы.        – Говорила же! – легонько ткнула в бок Кагами.        Ближе Маттео не подходил, но Маринетт прекрасно видела его цепкий взгляд, что сканировал вещицу за вещицей, детальку за деталькой, и старалась дышать хотя бы поверхностно и через раз. Полноценный вдох случился лишь когда мужчина, кивнув сопровождающей его девушке, направился вглубь зала. Подумать только, сам Маттео Рикко разглядывал творения, вышедшие из-под её руки. Лука бы сейчас сказал, что…       – Я всегда в тебя верила! – едва не подпрыгнула Кагами.       Маринетт закусила щеку изнутри. Да, именно так и сказал бы Лука. Он тоже в неё верил. Всегда верил. Как никто другой. Даже когда всё шло прахом и вдохновение ускользало из виду, даже когда она хлюпала носом, приговаривая, что никогда в жизни не возьмётся больше за иголку, даже когда комкала листы с неудачными, на её взгляд, эскизами – верил, что она сильнее любых обстоятельств. Сейчас заветную фразу проговорила Кагами, но Маринетт слышала Луку. Разум снова отказался признавать, что он стал бестелесным выдуманным ею духом.       – Соберись! – выдернула из размышлений Кагами.       Действительно, стоило взять себя в руки, ведь помощница самого Маттео Рикко с дружелюбной улыбкой принимала из дрожащих рук визитку. Не обязательно ведь бросаться с насиженного места и брать билет в один конец. Достаточно просто подумать о возможных перспективах.        Отойти от пусть и непрямого, но всё же контакта с именитым итальянским модельером Маринетт толком не успела – к её стенду подлетела каким-то невообразимым чудом балансирующая на огромных платформах девица. От одного взгляда на экстравагантные туфли заныли лодыжки. Маринетт бы с таких грохнулась через два шага. Эта дамочка трещала на итальянском, периодически отвлекаясь на ежесекундно пиликающий уведомлениями смартфон. Стоило ли упоминать, что процентов девяносто девять сказанного осталось за гранью понимания? Незнакомка похоже что не слишком расстроилась несложившемуся диалогу и принялась рассматривать стенд, а Маринетт, уличив мгновение тишины, наклонилась к Кагами.       – Это кто? – одними губами прошептала она.       – Местный кумир подростков. Записала одну песню и взорвала ютуб. Выпустила альбом и ворвалась в чарты. Федерика Орсини, – охотно отозвалась Кагами.       Откуда у неё вообще столь широкие познания в кумирах миланской молодёжи? Повезло, готовилась или сама втайне от Феликса рыскает по сети в поисках новых имён? Впрочем, интересы подруги сейчас были вторичны. Вторая попытка заговорить тоже обернулась крахом. Маринетт предпочла бы изъясняться на родном французском, Кагами могла похвастаться безупречным английским, но явно заинтересованная стендом Федерика продолжала щебетать на итальянском. Почти фиаско на почве языкового барьера.        – Нам нужен переводчик, – Кагами потянулась за телефоном, но была остановлена.       – Лаура! – воскликнула Маринетт, вспомнив организатора. – Думаю, она поможет. «Не могли же её компетенции закончиться на напитках для участников?»       Отыскать организатора с яркими кудряшками оказалось проще простого. Лаура нашлась в паре шагов от стенда и, выслушав вкратце о назревшей проблеме, не теряя времени бросилась её решать. Выдохнули все: Кагами смогла прерваться на долгожданный перекус, Маринетт оставила нелепые попытки изъясняться жестами, а местная звезда Федерика наконец оказалась услышанной и понятой. Девушка, как выяснилось, подбирала сценические образы для грандиозного концерта и, увидев представленную здесь коллекцию, молниеносно решила, что сшить наряды должен именно её автор.        – Пайетки, стразы, перья, бахрома, сетчатые вставки, экстремальное мини… – этого полно. Нужна изысканность даже на сцене. Тот же посыл, что и здесь, но больше яркости, – завершила пояснения Лаура.       Маринетт не была уверена, что у неё и девицы на километровой платформе одинаковые представления об изысканности, но справедливо решила, что выставит себя недальновидной мадам, если откажется от сотрудничества, поэтому кивнула. Устное соглашение скрепили по-итальянски горячими объятиями. Довольная Федерика ушла, а Маринетт хотела было поприветствовать очередного гостя, но застыла, не в силах произнести ни единого звука.       Сегодня руки Лауры сжимали не планшет, а небольшую стопку бумаг. Ничего удивительного и примечательного, если бы не логотип корпорации AGRESTE, что красовался в углу верхнего листка.       Быть не может. Это... Чёртов вездесущий Агрест!       Смысла в своём дальнейшем нахождении здесь Маринетт не видела. Едва не сбив с ног Лауру, она бросилась в сторону кафетерия, куда отправилась отдыхать Кагами. Прежде Цуруги, а ныне Фатом, измениться в лице не успела, но тарелочку с пирожным отодвинула в сторону.       – Что случилось? – Кагами спешно поднялась из-за стола.       – Скажи ещё, что и этого ты не знала! – не стала размениваться на мягкие подводки к сути Маринетт.        – О чём ты?       – Да о том! Зачем он так со мной? Это же всё его рук дело, так?! Они все купленные! Одна певичка чего стоит! Ну на кой я ей сдалась? У неё и на Агреста денег хватит! Грош цена этому наигранному ажиотажу!       Опущенный взгляд строгих карих глаз и спрятанные за спиной руки говорили красноречивее любых слов. Кагами не оправдывалась, но и не отрицала теперь уже очевидную истину: Адриан не просто хотел, чтобы Маринетт показала себя на выставке модельеров – он сам её организовал.       – Боже мой, – она устало потёрла лицо, плюхнулась на пустой стул и бесцеремонно почти залпом выпила сок Кагами. – Зачем?       – Мы просто хотели сделать тебя хоть капельку счастливее. Он хотел.       – Рискуя разрушить всё ложью? Глупости какие! Надо было честно сказать, что собирается организовать выставку. И если уж так сильно хотелось меня позвать, то делать это нужно было на общих основаниях.       – Ты бы отказалась, – резонно подметила Кагами, вызвав у подруги лишь истеричный смешок.       – Я и сейчас откажусь участвовать в этом фарсе! – Маринетт пружинисто подскочила на ноги. – Ты как знаешь, а я еду домой. Этот недоумок наверняка уже загубил мой цикламен непрошенной заботой!       – Но Маринетт... Маринетт! – крикнула вслед Кагами. – Да стой же ты!       Кровь бурлила, в груди клокотала злость, смешанная с обидой. Она не просила тащить себя из болота. Не просила следовать за ней по пятам. С чего Адриан вообще счёл себя достойным, чтобы быть рядом, помогая переживать потерю?       – Маринетт! – надрывно донеслось вслед.       Она сбавила темп лишь для того, чтобы не заставлять беременную Кагами превозмогать себя. На зевак, что уже подтягивались к выходу из кафетерия, ей было решительно плевать.        – Это я сказала Адриану, что работа поможет тебе чувствовать себя лучше. И он решил…       – Решил он! – перебила Маринетт. – А если бы я сказала, что для душевного спокойствия мне нужно погладить енота, он бы открыл целый питомник? А если бы в мою голову пришли слоны, мы бы полетели в Индию или он бы нашёл способ транспортировать несчастное животное в Париж? Так нельзя!       – И что теперь? Просто прыгнешь в самолёт? Не мог же он всех подкупить! Здесь сотни. Тысячи! Даже если не брать в расчёт не самую красивую предысторию, выставка всё равно остаётся прекрасной возможностью заявить о себе, – настойчиво взывала к разуму Кагами. – И отвлечься.       Маринетт вперила ненавидящий взгляд в разномастную толпу. Эти люди не сделали ей ничего плохого. Злилась она на Адриана и только, даже к подруге смягчилась не то из-за её положения, не то из-за разумных доводов.       – Лука был бы рад такому шансу для тебя, –  прошептала Кагами.       Лука не стал бы столь гнусно плести интриги за её спиной, даже если бы располагал ресурсами, что есть у Адриана. Не в его правилах хранить тайны. Или же… Почему он так упорно лепил из неё прежней образ идеального человека? Не прятались ли за красивым фасадом страшные тайны?       Маринетт сжала виски пальцами, прогоняя неуместные и неприятные мысли. Лука бы не стал, а вот Адриан… Новый поток ярости захлестнул, стирая в пыль иные чувства.       – Но когда вернёмся, я всыплю ему по первое число! – проскрипела зубами Маринетт и, сжав руку Кагами, устремилась обратно в кафетерий. – Мне нужен эспрессо.