Глава 14. Оберег

You can talk, you can talk to me

I can tell that you're not okay

You can spill your guts, I won't leave

You are not a burden to me

You can talk, you can talk to me

Even down in your darkest place

You can let your skeletons scream

You are not a burden to me

 

Burden/Citizen Soldier

      – Кофе тебе сейчас точно не нужен, – укоризненно покачала головой Коринн, лихо выплёскивая растворимый напиток в раковину. – Давай чай заварю. А лучше просто воды. Ты таблетки принимала сегодня?        Маринетт безучастно раскачивалась из стороны в сторону, обхватив себя руками за плечи. Дом, что ещё недавно казался оплотом спокойствия внезапно превратился в кладезь страхов всех мастей. Она боялась шелеста листвы за окном, капающего крана на кухне, поскрипывания кровати, мерного гудения холодильника – всего, что окружало и было привычным. Даже фотографии, развешанные всюду, заставляли кровь леденеть в жилах, точно на них был запечатлён не Лука, а монстр, принявший его обличье ради изощрённого издевательства. Присутствие Коринн чуть сглаживало грани, не давая сорваться в тотальный психоз.        – Спасибо, – едва слышно прошелестел голос Маринетт.        – За что? – Коринн поставила перед ней полный стакан воды.       – Что приехала. Да ещё и так поздно.       – Не вздумай только извиняться! Двух даже нет. Я и не уснула толком. Да и позже бы тоже приехала. Не в моих, знаешь ли, правилах, бросать близких, когда им плохо.       В душу Коринн не лезла, не пыталась выпытать, что за беда приключилась, раз ей пришлось оставить постель и примчаться на другой конец Парижа, не бормотала шаблонных фраз для утешения, а просто была рядом. О большем Маринетт и просить не смела. Но ни стакан воды, ни ещё одна таблетка успокоительного, ни мягко поглаживающая спину ладонь справиться с разрастающимся внутри ужасом не помогали.       – Мне страшно, – откровенно призналась Маринетт, уповая целиком и полностью на Коринн.       Она поможет – совершенно точно придумает, как прекратить этот кошмар, что явился во сне и до сих пор хвастался цепкими когтистыми лапами, норовя сжать шею до мерзкого хруста позвонков.       – Боишься оставаться одна или… – Коринн присела на пол перед Маринетт, аккуратно приподняла её за подбородок, вынуждая посмотреть прямо, – боишься оставаться здесь?       Небольшая кухонька больше не виделась уютной. Запахи исчезли напрочь, а спектр красок сузился до жалкого монохрома. Яркие снимки, совсем недавно дарившие умиротворение и напоминавшие, что жить можно не только ради своей бесконечной любви, но и во имя её памяти, обесцветились. Жизнь утекала из фотокарточек и из самой Маринетт.       – Здесь… – прошептала она. – И одной тоже. Не знаю, что хуже…       – Давай так, – Коринн почти силой вложила в дрожащие руки стакан, – сейчас ты оденешься, и мы уедем отсюда.        – Куда?       – Побудешь у меня, пока тебе плохо. А дальше… видно будет. Давай, собирайся. Что тебе достать?       Маринетт и в сборах оставалась безучастной, но сопротивления не оказывала, а позволила Коринн сменить её домашние треники на джинсы. К выходу она плелась, шаркая подошвами по полу и поглаживая подушечками пальцев стену прихожей, точно прощаясь с местом, что не смогло стать домом.       Сквозь шум в голове пробивались редкие мысли: не забыть запереть дверь, прихватить что-то из вещей, мало ли, переодеться понадобится, а ещё лучше документы, ведь возвращаться сюда в ближайшее время сил не найдётся точно, но Коринн уверенно подталкивала к дверям, а тратить последние ресурсы на сопротивление сейчас было бы слишком опрометчиво. Так можно и до машины не дошагать, распластавшись на лестничной площадке.       Вышла Маринетт, не считая телефона и сорванной со стены в последнюю минуту фотографии, с пустыми руками. Наверное, не лишним оказался бы зонт. Дождь накрапывал, но Коринн припарковалась совсем рядом с подъездом, так что промокнуть они не успели.       После ночного кошмара реальность воспринималась искажённой. Маринетт провожала взглядом дома, фонарные столбы и светофоры, мелькающие за окнами, но точно напрочь утратила способность ориентироваться в пространстве и бросила попытки отследить маршрут. Руки сжимали самое ценное, что у неё осталось. Улыбка Луки на снимке сочилась теплотой. Он не напоминал больше монстра, а снова стал собой – любимым и любящим. Живым. Первую упавшую на стекло слезу Маринетт смахнула кончиком пальца, вторую тоже, а на третьей перестала бороться с собой, приняв как данность мысль, что плач – это не слабость, а возможность выпустить наружу скопившийся страх.       – Приехали.       Голос Коринн заставил собраться и наспех вытереть лицо. Маринетт щёлкнула ремнём и потянула ручку, уверенная, что сейчас выпьет огромную чашку чая и убедит саму себя поспать, но как только ноги коснулись асфальта, за горло снова схватил страх. Темнота обступала со всех сторон. Первый шаг она сделала вслепую и вздрогнула, когда за спиной хлопнула дверца и пикнула сигнализация.        Маринетт спохватилась, что не знала не то что полного адреса новой подруги, а даже округа, где она обитала. Сколько они провели в пути? Где вообще в двадцать первом веке могла быть непроглядная мгла посреди жилого массива?       – Как ты живёшь в таком мраке? – Маринетт шмыгнула носом и прижала к груди рамку с фотографией, будто она была оберегом.       – Я тут не живу. Здесь живут твои друзья.        Коринн говорила не своим голосом: из низкого и бархатного, что немало удивил при первой встрече, он стал высоким, звонким и полным… ядовитой ненависти. Маринетт мысленно отчитала себя за то, что ревела всю дорогу, а теперь не могла рассмотреть ничего вокруг сквозь опухшие веки. Она настолько сконцентрировалась на этой тьме и на разительных переменах в голосе, что даже смысл произнесённого добрался до сознания не сразу. А когда суть преодолела помехи и преграды, снова бросило в дрожь. Ей послышалось?       – Ч-что? – Маринетт с трудом шевельнула губами и принялась яростно тереть глаза кулаками, чтобы наконец взглянуть, куда ей довелось забраться. – Что ты сказа…       – Здесь твои друзья! – бесцеремонно перебила Коринн. – Верные, преданные... Настолько, что головы за тебя рады были сложить. Пойдём познакомлю.       Резкий толчок в спину мало напоминал прежние аккуратные касания. Маринетт дёрнулась, хотела было развернуться, но только трепыхнулась в крепкой хватке стальных пальцев Коринн. Дождь усиливался, ветер шумел листвой возвышающихся деревьев, нагоняя ещё больше тревоги, сердце билось на износ, заставляя рёбра ныть от каждого удара.        – Где мы? Куда ты привезла меня? Что происходит?       Вопросы сыпались, сходили на добитый пугающими сновидениями мозг смертоносной лавиной, но ответов уже не требовали. Протерев глаза, Маринетт уткнулась взглядом в кованый забор, за которым среди чернеющей листвы проглядывались очертания монументов, мрачных статуй и крестов…       – Это же… – пришлось зажмуриться и снова разлепить веки, – кладбище…       – Да, – ненависть в речах Коринн разбавилась ехидством, – потому что твои друзья мертвы! Все, кроме жалкой троицы, что замирая от страха вьются вокруг тебя. Идём!        – Я, – Маринетт напряглась всем телом, мечтая физически врасти в землю, – не хочу.       Прежний лёгкий тремор сменился крупной дрожью, что заставляла стучать зубы. Сама природа взбунтовалась. Над городом сгустились тучи, готовые взорваться грозовыми разрядами и смыть всё живое бушующими потоками воды. Крупные капли падали на шею, холодили спину, вызывая желание сжаться в комок. Пальцы до боли в костяшках сжимали фотографию. Но, казалось, Коринн лишь забавляли чужие страдания. Уже не пытаясь скрыть злобного оскала, она без усилий вырвала рамку из рук и швырнула её на вымощенную камнем дорожку. Стекло, разбиваясь на осколки, жалобно звякнуло, тонкий деревянный багет хрустнут, а сам снимок угодил в лужу.       – Мало ли, чего ты не хочешь! – взвыла Коринн, утаскивая Маринетт вперёд к приоткрытым воротам. – Друзья наверняка соскучились.       Сложно было понять, это в руках Коринн оказалось чудовищно много неженственной силы или Маринетт настолько ослабла, что её против воли мог утащить даже тот, кто по комплекции практически не превосходил. Ей осталось лишь вяло перебирать ногами, уповая на то, чтобы вся творившаяся жуть оказалась продолжением сна.        Коринн, напротив, была преисполнена решимости. Её пальцы так крепко впились в предплечье, что сомневаться не приходилось – в ней кипел необузданный гнев. Она сама – гнев и ярость, посланница ада, пришедшая, чтобы сгубить Маринетт. Ничего в её голосе, повадках и взгляде не выдавало больше девушку из цветочного магазина.        – Что тебе нужно от меня? – пробормотала Маринетт.       Дождь поглотил фразу и не дал даже её обрывкам долететь до адресата. Коринн не оборачивалась и от пугающих намерений прогуляться вдоль кладбищенских аллей не отрекалась. Мелькали надгробия, напоминали о скоротечности дней чьи-то последние пристанища: то ухоженные и аккуратные, с вазонами, полными траурных букетов и золотыми гравировками на мраморе, то заброшенные и всеми забытые, заросшие травой по колено и оттого ещё более тоскливые на вид.       Коринн шагала не наобум – знала куда шла, а не пыталась запугать Маринетт мрачной атмосферой. Остановилась она у скромной чёрной могильной плиты, на которой сиротливо покоилась охапка белых хризантем. Кто-то был здесь совсем недавно, кто-то чтил память усопшего.        – Узри, что ты натворила!        Очередной тычок в спину вышел неожиданно резким и заставил рухнуть на колени, больно ударившись о рассыпанный вокруг могилы мелкий щебень. Пальцы прошлись по краю мокрого гранита, губы прочли выгравированное имя:       – Нино Лейф… «Кто ты? Звучит… знакомо?..»       Времени на размышления Коринн не дала, бесцеремонно отшвырнув Маринетт к соседнему надгробию, что один в один напоминало это, словно делали их одновременно и пытались подчеркнуть близость погибших.       – Алья Сезар… – пробормотала Маринетт, сгоняя с монумента капли дождя, слившиеся в небольшие лужицы. – Кто она?       Вместо ответа прозвучала едкая усмешка. Надгробия, возле которых Маринетт падала на колени, никак не заканчивались. Она готова была уже не просто выть от бессилия, затаившись в неприметном уголке, а замолчать навечно, пополнив список тех, кто уже давно на том свете. Зои Ли, Роуз Лавьян… Да кто они? Кем они ей приходились? Если впрямь друзья или даже хорошие знакомые из прошлой жизни, то почему Лука молчал? Почему эти фамилии нигде не звучали? Или всё же звучали, но она слишком долго держала дверь в прошлое закрытой, что позабыла даже упоминания?       Мелькнула спасительная мысль, что Коринн всего лишь тронулась умом и приволокла её на могилы совершенно посторонних людей, но спокойствие длилось недолго. Не к добру это – оставаться в разгаре ночи на кладбище один на один с разъярённой сумасшедшей с неясными мотивами, когда из средств самообороны при себе была лишь деревянная рамка, да и та уже давно сломана и выброшена.        Дождь продолжал лить, ветер нещадно трепал листву, промокшую одежду и волосы. От раската прямо над головой Маринетт вздрогнула, но гром был меньшим из зол сейчас.       – Коринн! – она попыталась воззвать к разуму, искренне веря, что достучится. – Какой бес в тебя вселился?       Зарево молнии осветило ночной небосклон, сделав улыбку, застывшую на лице Коринн, ещё более зловещей. Хрупкий мостик доверия на глазах превращался в горстку щепок. Выходка Адриана теперь виделась безобидным чудачеством, детским лепетом.       – За что ты так со мной? Зачем это всё? – надрывно вопрошала Маринетт, поднимаясь на ноги. – Что я сделала?       – Ты нынешняя? – наконец снизошла до ответов Коринн. – Ничего! Ты жалкая. А вот та, прежняя Маринетт, которая должна была подохнуть со своими безмозглыми друзьями, вечно путалась у меня под ногами!        – Я не понимаю…        Мозг отказывался воспринимать слова, что срывались с губ взбесившейся Коринн и пулями летели прямо в напрасно открывшуюся душу. Дождь хлестал по щекам, одежда липла к коже, кеды насквозь промокли, и можно было уже не разбирать, куда ступали ноги.        – Как удобно прикрываться амнезией и строить из себя дурочку! Браво, Дюпен-Чен! Ты отлично устроилась!       – Да где я тебе дорогу перешла? Одумайся! Если я обидела тебя в прошлом и не попросила прощения, то прости сейчас.        – Как трогательно, – Коринн наигранно приложила руки к груди. – Только меня не проведёшь! Я тебя насквозь вижу.       Новая вспышка молнии, особенно яркая и долгая, осветила кладбище. Взгляд успел зацепиться за очередной крест на могильной плите, и у Маринетт подкосились ноги. Как можно было столь люто ненавидеть? Что за причины толкали вперёд Коринн, которая совсем недавно заботливо гладила по спине и помогала пить воду, потому что непослушные руки держать стакан отказывались?       Из груди прорвались рыдания. Не тихий плач, который легко бы замаскировался под завесой дождя, а истинная буря, какую ничем не скрыть и не сдержать. От крика, казалось, могли содрогнуться даже бесчувственные статуи.       – Страшно тебе? Плохо? – упивалась чужими страданиями Коринн.        Она будто и не замечала непогоды вокруг: возвышалась над Маринетт, что терпела крах в очередной попытке подняться на ноги и удержать равновесие, расправив плечи и вздёрнув подбородок, смаковала собственное величие, тешила себя, ведь если она и впрямь желала её морально растоптать, то всё сложилось в лучшем виде.       – Не понимаю… – пробормотала Маринетт, царапая ладонь о поребрик.        – Тебе и не надо! Это в конечном счёте не играет роли, – Коринн опустилась рядом и рывком дёрнула Маринетт за волосы, срывая с губ возглас, полный боли, который сразу перешёл в тихий скулёж. – А в страданиях можешь винить свою неземную любовь!       Воздуха не хватало, вдохи выходили короткими и поверхностными, а выдохи – хрипящими и рваными, такими, словно каждый из них мог стать последним.       – Что… ты несёшь? Не впутывай Луку! Хотя бы мёртвых не тронь.       – А я и не про мёртвых, – процедила сквозь зубы Коринн. – Что? Удивлена? Ох, как же много тайн прятали от бедняжки Маринетт! Ох, как же ей запудрили мозги. А, главное, кто? Муж, ныне почивший.        – Не тронь Луку! Не смей!       Никто, ни единый человек на земле, будь он хоть мудрейшим из мудрейших и величайшим из величайших, не имел права омрачать память о нём.        – Не смей, – гневные слова прокатились по округе следом за небесным рокотом.       Силы, столь нужные сейчас, сплелись из боли, что терзала каждую клеточку тела, и дали хотя бы намёк на благополучный исход. Маринетт мотнула головой и высвободилась из мертвецкой хватки, умом понимая, что оставила в кулаке противницы клок волос. Выпрямиться помешало головокружение, и ради собственного спасения она принялась отползать от очередной могилы в сторону центральной аллеи.       – Уйти вздумала? – Коринн догнала несостоявшуюся беглянку в два счёта. – Пойми же, здесь твоё место. Ты их убила! Ты виновата!       «Ты виновата».       Снова этот проклятый голос, что давно жил под кожей, но часто молчал, заполонил собой пространство. Коринн приближалась. Молния, разрезавшая небо напополам позади неё, осветила лицо, полное отвращения и жажды мести за неведомые огрехи. Маринетт ещё перебирала ладонями, подтягивала занывшее до последней косточки тело, не бросала борьбу, хоть и чувствовала: этот злобный лик – последнее, что она увидит в жизни.       – Лука… – прошептала она, уже не пытаясь откинуть мокрые волосы от лица. – Лука… Пожалуйста…       Она сама не понимала, зачем звала мужа, и уж точно не рассчитывала на помощь небес, но до одури хотела, чтобы он услышал её дрожащий голос и… ждал её.       – Скоро встретитесь! – зашипела Коринн, вынуждая Маринетт зажмуриться. – Ско…       Слова, которые она возжелала сказать напоследок, так и остались загадкой. Новая вспышка молнии сверкнула особенно ярко. Вместо очередной угрозы раздался треск, а спустя миг по лицу хлестнули ветки. Ядовитый голос умолк, и не использовать эту передышку было сродни самоубийству. Кряхтя и отплёвываясь от листвы, Маринетт выбралась из-под раскидистой кроны рухнувшего дерева и огляделась.       Коринн нашлась сразу. Чуть в стороне от неё валялся мокрый парик, превращавший её в брюнетку. Придавленная широким стволом, она опасности не представляла, но в любой момент могла прийти в себя и довести начатое до конца.        – Хвала небесам…       Всё же стоило верить. Ничем иным, кроме как вмешательством свыше в ответ на слёзные мольбы, это чудесное спасение не виделось. Маринетт бросилась наутёк, подальше от могил людей, которых, как она была уверена, даже не знала толком, прочь от потерявшей над собой контроль Коринн. Она бежала, не оглядываясь, зная, что если оступится – сгинет, и остановилась, сглатывая сердце обратно из горла в грудь, уже у самых ворот, где остались лежать никому не нужные обломки рамки и промокшая фотография.       Пальцы бережно вытащили снимок из холодной воды. Он норовил превратиться в липкий комок размокшей бумаги от любого неосторожного касания и вряд ли теперь годился для украшения квартиры, но был слишком дорог, чтобы взять и переступить через него. Тщетно пытаясь укрыть фото от нестихающего дождя, Маринетт вытащила телефон.       Искать путь обратно в одиночку в её нынешнем состоянии ничем не лучше прогулки по аллеям кладбища в компании сумасшедшей, а значит нужно было оставить гордость и позвонить тому, кто действительно поможет ей среди ночи и не попытается навредить.        Все возможные варианты отсекались на лету. Родители в Кассисе, Джулека и Анарка уехали, Кагами беременна и, конечно же, разволнуется, заявись она в такое время и в таком виде, а значит путь к ней и Феликсу закрыт. Во всём Париже оставался один человек, к которому сейчас можно было обратиться. Маринетт смахнула с лица влагу, не понимая, что это – пот, слёзы или капли дождя, и открыла нужный контакт, по удачному стечению обстоятельств занимающий первую строчку в телефонной книге.       – Возьми трубку, умоляю, – пробормотала она, вжимая экран в ухо с каждым гудком всё сильнее. – Умоляю…       – Маринетт?        Хриплый голос на том конце провода подарил крохотную каплю надежды и наконец позволил сделать полноценный вдох.

***

      – Прости меня…       Адриан легонько погладил спутанные и до сих пор влажные волосы Маринетт, что спала в одной из гостевых спален его особняка. С фотографии на соседней подушке чуть кривовато улыбался Лука. Адриан высушил снимок феном. Предлагал распечатать новый, ведь в век цифровых носителей это не должно стать проблемой, но Маринетт яростно упиралась и уверяла его, что это теперь её оберег.        Он примчался на зов безотлагательно и застал Маринетт, уныло бредущей по пустынной ночной дороге в полукилометре от кладбища. Расспрашивать, почему она выбрала такое жутковатое место для поздних прогулок, он не стал, тем более что заведомо знал суть – явно против своей воли и с подачи одной их общей знакомой. Да и не сложился бы диалог. Маринетт всхлипывала, тряслась и просила лишь об одном – спасти фотографию.       На домашние тапки и пижамные штаны Адриана внимания она не обратила – отключилась почти сразу, как очутилась в постели. Уже неплохо. Он задёрнул поплотнее шторы, чтобы почти по-летнему наглые солнечные лучи не посмели потревожить чуткий сон, но, казалось, напрасно. Маринетт не двигалась ни ночью, ни утром и начала ворочаться с бока на бок лишь к семи часам следующего дня.       Адриан старательно давил в себе порывы позвонить мадам Чен, не зная, что лучше – честно рассказать ей о состоянии дочери или не беспокоить. С одной стороны, логичнее всего сейчас было отправить Маринетт в Кассис под родительское крыло, с другой – для Лилы это решение столь же очевидно, сколь и для него самого. Раздумья прервало приглушённое мычание.       – Голова… – Маринетт наморщила лоб и помассировала виски, – раскалывается…       – Лекарство примешь?       Не считая пары царапин на лбу, спящая гостья выглядела неплохо, поэтому с врачом Адриан предпочёл повременить, хоть и проскакивали мысли пригласить доктора домой, но подготовился и принёс в спальню весь ассортимент обезболивающих, которыми успел обзавестись во время последней болезни.       – Нет!       Отказ прозвучал хлёстко и слишком решительно для девушки, что сначала угодила в западню и явно испытала не самые приятные эмоции, а затем спала беспробудным сном семнадцать часов кряду, но настаивать Адриан не посмел.       – Пить хочешь?       Видеть Маринетт обессиленной было невыносимо больно, даже больнее, чем смотреть на неё, раздавленную смертью Луки. Вид тонких красных полосок над бровью отбрасывал Адриана в день, когда маски спали и мечты разрушились. Их хотелось погладить, коснуться губами и согреть дыханием, забрав всю боль себе, но вместо этого он лишь стиснул зубы и сглотнул противный ком в горле. Никто не смел причинять боль его Леди. И никто не посмеет их больше разлучить.       На стакан Маринетт покосилась с недоверием, но приоткрыла рот и позволила Адриану чуть смочить её потрескавшиеся побледневшие губы.        – Как ты? Ну, в целом… Ты можешь сказать всё, как есть. Хочешь – помогу разобраться, что произошло. Хочешь – просто выслушаю. Только знай, что ты ни в коем случае не бремя и не обуза. Мне… приятно быть полезным.       Царапины никак не давали покоя, и Адриан потянулся к светлой коже, чтобы ощутить её теплоту и нежность, но Маринетт отпрянула. Руку пришлось спрятать за спину.        – Коринн… меня увезла. Я не знаю, зачем ей творить такие ужасные вещи. Не понимаю, когда я ей успела насолить. И зачем она пряталась под париком, тоже не понимаю.       – Коринн? – уточнил Адриан, думая о другом человеке.       Маринетт, чуть поёрзав на постели, села. Свою помощь он предлагать боялся – знал, что если возьмёт её за руку, то уже не отпустит и лишь сильнее напугает. Это она в его памяти бесстрашная Леди, он же для неё – посторонний с громкой фамилией. Несправедливый расклад подталкивал ненавидеть весь мир вокруг.        – Она… показала мне чьи-то могилы. Сказала, что там мои друзья, но… я их не помню. Ничего не помню! – Маринетт дёрнула плечами. – Это не может быть правдой, иначе… Лука бы рассказал!       Адриан молился всем богам, чтобы этот разговор поскорее прекратился, и даже пожалел, что не прихватил снотворного. Сомнения с каждым словом таяли, а теория, что случившееся ночью – происки Лилы, крепла. Он почтил память друзей накануне: долго шарил ладонями по безжизненно холодному мрамору, говорил-говорил-говорил, обращая взор к серому небу и пытаясь расслышать ответы в шорохе листвы. Наверняка Маринетт даже видела белые хризантемы, но не хватало подкинуть ей новый повод для стресса.       – Ты что-то знаешь? Скажи мне.       Наверное, стоило хотя бы попытаться скрыть чрезмерную задумчивость.        – Странно, – продолжала Маринетт, усиленно потирая те самые царапины, которых отчаянно хотел коснуться Адриан. – Там, тогда, я… не обратила внимания, но… она назвала меня по фамилии… По девичьей фамилии, которой… не могла знать. Кто она? Что она от меня хотела?       Стремления докопаться до правды сию секунду Адриан не разделял, желая дать Маринетт ещё немного отдыха, но она хмурилась и смотрела требовательно, будто с укором, а вертевшийся в голове ответ никуда не годился.        – Девичью фамилию узнать не сложно, – покачал головой Адриан.       – Если бы только это меня смущало, я бы постаралась вычеркнуть ту ночь из памяти, но… там было полно странностей.       – Например? – Адриан напрягся.       – Дерево… Оно просто рухнуло на неё, когда помощи было ждать неоткуда. Когда я просила... – Маринетт замолчала.       – Может, старое или сухое. Подпиленное… Или корни повредили.       – Меня чудом не задело! Будто кто-то свыше выверял траекторию вплоть до сантиметра.       – Иногда чудеса и впрямь случаются.       Адриан чувствовал, что вплотную подошёл к незримой границе, перешагнув которую обратной дороги не будет. Развей он мысль, дай доказательства, покажи старые архивные снимки, каких теперь, после заката эры героев, днём с огнём не сыщешь, и Маринетт узнала бы много нового об этом мире и о себе.       – У меня сумбур в голове и картинка будто урывками, но я запомнила: парня звали Нино. И мне кажется, что я слышала это имя где-то. Мы же учились вместе. Ты знаешь, кто это?       О каком спокойствии вообще могла идти речь, когда Маринетт, сама того не ведая, копала всё глубже? Адриан осушил до дна стакан, поднялся и направился к дверям, пообещав вернуться быстро. Спустя пару минут, понадобившихся ему, чтобы преодолеть расстояние до собственной спальни и обратно, он раскрыл перед растерянной гостьей фотоальбом.        – Ты печатаешь фотографии?       – Одна девушка, с которой мы были очень дружны прежде, так делала, – с мягкой улыбкой объяснился Адриан. – Причуда, от которой не могу теперь отказаться. Глупо, да?       – Нет! – заметно оживилась гостья. – Я тоже так делаю. У снимков, что можно потрогать, есть душа.       – Именно так та девушка и говорила…       Адриан зашелестел страницами, сам невольно возвращаясь на десять лет назад. Маринетт разглядывала улыбчивые лица людей, которые ещё не знают, что жить им осталось всего несколько месяцев.        – Вот он. Нино. А рядом Алья. Красивая пара. Была.       Горькие слёзы рвались наружу, а горло сдавливали спазмы, превращая складную речь в отдельные слова, но Маринетт, вроде как, всё понимала.       – Твои друзья… Так? Я… видела это лицо… Точно. На снимках, что показывала мне мама.       – Это и твои друзья тоже. Они погибли в тот день, когда ты потеряла память. Многие тогда навсегда ушли.       Растерянность Маринетт не заметить было сложно. Она то утыкалась в альбом и гладила тонкими пальчиками лица людей, что жили теперь в памяти Адриана, то изучала придирчивым взглядом переплетение линий на подушечках, то вовсе прикрывала веки и старалась плавно выдыхать.        – Коринн знала о моём прошлом, – проговорила она, убирая альбом в сторону. – Это не совпадение. Откуда? Почему?       Бессмысленно было дальше бежать от правды, что уже обступила со всех сторон и норовила открыть глаза на страшное прошлое. Какими же колоссальными усилиями Лука создал вокруг Маринетт безопасный вакуум и как легко он разрушился, стоило ей остаться одной… Так чего Адриану терять, раз его Леди уже на пороге шокирующих открытий?       – Потому что её зовут иначе, – проговорил он, прокручивая кольцо на безымянном пальце.