Глава 15. Дежавю

Ты не услышишь, но я тоже буду там,

На майских крышах, читая по губам…

Двое/Animal ДжаZ

      Разговор с Адрианом закончился невыносимо долгой бессонной ночью. Мысли вспыхивали в сдавленной тисками мигрени голове яркими огоньками и обжигали изнутри. Коринн – никакая не Коринн… Маринетт искала в ней спасение и выпотрошила душу, а получила даже не нож в спину, а открытый удар по самому больному – по огромной незаживающей ране на сердце. Вышло так, что этот мир вовсе не такой прекрасный, каким его показывал Лука, и люди в большинстве своём бездушные и безжалостные. Куда бы спрятаться…       – Я завтрак заказал. Будешь? – донеслось из коридора.       Маринетт прижалась губами к фотографии Луки, совершенно не желая покидать любезно предоставленную Адрианом спальню, но умом понимала, что должна заставить себя поесть.        – Иду.       Но идти никуда и не пришлось. Хозяин дома материализовался на пороге с подносом в руках. Жаль только, что стараний Маринетт оценить толком не могла. Запахи, витавшие в воздухе, не впечатляли и аппетита не усиливали ничуть. Руки потянулись к чашке кофе.       – Спасибо за заботу, – обжигающую горечь, нужную, чтобы хоть как-то держаться на ногах и соображать, Маринетт приняла с благодарностью. – Сейчас оклемаюсь и перестану воровать твоё время.       Некрасиво было отвлекать занятого человека от рабочих дел, что явно сыпались без остановки, но сказанное Адрианом восприниматься никак не хотело и звучало как нелепая выдумка.       – Оставайся, сколько нужно. Я… предупредил, что пару дней в офисе не появлюсь.       – Не стоило…       Куда бы спрятать взгляд? Упасть обратно в постель и накрыть голову подушкой будет совсем идиотской выходкой? Адриан примчался в ночи, чтобы забрать её неведомо откуда, промокшую и озябшую, приютил, отогрел, успокоил, перекроил расписание, а она до сих пор видела в его рвении нечто душащее и патологическое, словно была ласточкой, которую манил синий простор, но грубые чужие руки заперли в клетке и осталось лишь драть перья о железные прутья.       С Лукой подобных ассоциаций не возникало никогда. Она жила за каменной стеной, взаимодействовала с миром через мужа, но никогда не чувствовала себя насильно пленённой. Лука был её свободой. Теперь же приходилось разрываться между необходимостью неустанно благодарить за спасение и желанием сбежать на край света. Впрочем, нельзя было так далеко. Впервые с дня, окрасившего жизнь в траурный чёрный, появилась едва ли не ощутимая физически цель – выяснить, что происходит.       – Мне кажется, плохая идея сейчас оставаться одной, – Адриан покосился на поднос с нетронутым завтраком. – Если не нравится, могу заказать в другом ресторане. Или…       – Не нужно, – поспешила заверить Маринетт.       Использовать людей в своих целях, должно быть, ужасный грех. Неужели манипулирование хоть чем-то лучше зависти или гнева? Но Адриан с его готовностью вытаскивать из передряг и делиться сокровенным сейчас виделся крайне полезным человеком, который к тому же сам предлагал помощь. Если изначально предложение звучало слишком абстрактно, то сейчас обрело смысл. Глупо противиться.       – Ты всерьёз веришь в то, что рассказал мне вчера? – вернулась к первостепенному по важности вопросу Маринетт.       – Про Лилу? Да.       В то, что лицо топового бренда вдруг объявило охоту на начинающего модельера, верилось слабо. В то, что адекватная женщина под тридцать будет менять внешность и прикидываться кем-то другим, дабы окончательно запутать следы – ещё слабее. Но факты упрямились, заставляя внимать каждому слову Адриана.       – Она изворотливая, лживая и злопамятная. Чего угодно можно ждать.       – Опасная смесь.       – Вот именно! Лучше бы тебе пока побыть здесь, у меня под присмотром.       Сложно спорить, ведь у Маринетт был шанс удостовериться, что она не в состоянии постоять за себя, но и сидеть сложа руки в её планы не входило. В конце концов, не в каждом вопросе нужна грубая сила.        – Мне надо кое-куда сходить.       – Я схожу, – уверенно отчеканил Адриан. – Если домой, то клянусь, больше не утащу с собой никаких леек.       – Ты не сможешь вечно держать меня под опекой, – возразила Маринетт. – Да и я не собираюсь трусливо прятаться. Меня не запугать дешёвым маскарадом!       Адриан в ответ на всплеск смелости ответил сдержанной улыбкой, но Маринетт показалось, что в глазах его сверкнули яркие огоньки.       – Так куда тебе нужно?        Не огоньки даже – целый абсентовый пожар. Хотелось верить, что не напрасный и не опасный лично для неё. Обидно будет затеять расследование и оказаться в тупике. Жутко будет обнаружить, что и под этой обаятельной улыбкой на идеальном лице скрывается абсолютное зло. Знакомство с Коринн, или же с Лилой, обернулось кое-чем ценным – разрозненными деталями прошлой жизни, которые теперь предстояло бережно собрать в единую мозаику. Оставалось надеяться, что тесное общение с Адрианом не ударит обухом по голове.       – Поболтать с психологом, – рискнула довериться Маринетт.       – Может, другого специалиста тебе найдём? – нахмурился Адриан. – Этого ведь посоветовала…       – Да, знаю. Именно поэтому мне и надо с ней переговорить. И ещё проверить таблетки, которые я пила.       – Звучит как план.       Адриан, убрав ненужный поднос в сторону, сжал ладонь Маринетт. Она ответила улыбкой, хоть и понимала, что душу грело вовсе не прикосновение, а фотография, на которой застыла родная улыбка.

***

      – Поверить не могу, что я так легко обманулась! – злобно рыкнула Маринетт, разворачиваясь на пятках.       Руку Адриана она сбросила со своего плеча как лишний раздражитель. Всего полчаса назад открылся нелицеприятный факт – под видом успокоительных Маринетт принимала транквилизаторы первого поколения, давным-давно исключённые из клинических рекомендаций из-за быстрого привыкания, тяжёлого синдрома отмены и кладезя побочных эффектов, самыми безобидными из которых можно было считать галлюцинации и тахикардию.       Теперь открылось новое обстоятельство, закрыть на которое глаза было попросту невозможно. Скорбь настолько деморализовала и сделала беззащитной, что впору было удивляться, как Маринетт вообще не угораздило привести в дом серийного маньяка или террориста. В голове не укладывалось, как можно было трястись от каждого шороха из-за ночных кошмаров, находясь в пустой квартире, закрытой на три замка, и одновременно с этим полностью утратить инстинкт самосохранения при общении с людьми.        Телефон психолога Сильви предсказуемо молчал, а дверь в кабинет, где проходили встречи, оказалась запертой. Не просто запертой. Ни таблички с именем, ни каких-либо других указателей не нашлось. Маринетт на пару мгновений даже решила, что тронулась умом и перепутала адрес, но нет. Те же светло-сиреневые стены длинного коридора, те же окна-арки, выходящие на сад, те же фонтанчики у входа. И пустота внутри. Панибратские манеры Сильви, изначально показавшиеся милыми, сейчас вгоняли в тоску.        – Давай погуглим, – предложил Адриан, семенящий следом за решительно шагающей к машине Маринетт.        В этом чуде инженерной мысли даже дверцей хлопнуть по-человечески не вышло. Воображение решило, что человек с фамилией Агрест должен ездить на роллс-ройсе размером с катафалк и непременно с водителем шкафоподобного вида, но Адриан посмотрел в сторону итальянцев и выбрал для личных нужд вполне себе компактный мазерати.        – Адрес, имя, фамилия… Что ещё у нас есть? – Адриан вытащил телефон, намереваясь заняться поисками сразу.       Если бы всё было так просто… Маринетт принялась усиленно копаться в памяти, переворачивая вверх дном каждый момент бесед с Сильви. Сначала вспомнились светлые локоны, красная оправа, венецианская маска на столе, а следом…       – Рамка!       – Что? – Адриан от возгласа едва не выронил из рук телефон.       – Висел диплом на стене, а там фамилия… – торопливо забормотала Маринетт, – не французская совсем. Как псевдоним звучала. Меня не покидает теперь ощущение, что она из сериала или из аниме вовсе. Чёрт… как же её… – пришлось потереть лоб, будто бы это могло сдвинуть дело с мёртвой точки. – Что-то на «А»… А-а… Аккерман!        Адриан коротко хмыкнул, когда пальцы Маринетт вцепились в его запястье.       – Чует моё сердце, гугл нам сейчас выдаст информацию никак не о психологах, – пробормотал он, тут же удостоверился в собственных словах и повернул экран к Маринетт. – Забудь! Не существовало никакой Сильви. Это всё дело рук нашей многоликой занозы в заднице.       На удивление то чувство, что прострелило грудь, не было похоже. В нём звучали отголоски разочарования, обиды и злости на саму себя. С чего она вообще решила, что способна жить одна в огромном чужом Париже, если в тихом Кассисе оставалась без Луки лишь когда он отправлялся в турне, которые стремился сделать покороче, или проведать мать с сестрой? Был ли смысл жалеть? Поворачивать время вспять простые смертные ещё не научились, а значит ей осталось только сделать неутешительные выводы да постараться обойти эти грабли в будущем. И идти дальше. Но для начала неплохо бы утихомирить бурю, что бушевала внутри.        – Пообедаем? – предложил Адриан.       Он очевидно считал, что стресс лучше всего снимать едой. Сомнительная для владельца модной империи идея заставила Маринетт улыбнуться, но не отказаться от неожиданной собственной мысли.        – Я хочу… на крышу.       – Ресторан на крыше? Поехали.       Решительности у Адриана не убавилось, и Маринетт пришлось усиленно замотать головой, пока он не отвёз её в пафосное заведение с видом на панораму города и мишленовской звездой. Она чтобы разложить мысли по полочкам нуждалась только в первом.       – Не в ресторан? На крышу? Серьёзно? – изумился Адриан. – Крыша моего дома тебя устроит?       – Это… не совсем то, – честно призналась Маринетт, понимая, что кровля особняка долгожданного ощущения свободы ей не подарит.       – Башня Монпарнас? Я договорюсь. Пустят без проблем.       – Заманчиво, но… уже перебор, – она отсекла альтернативу. – Я не знаю, как описать словами, но хочу прочувствовать дух города. Что-то мне подсказывает, что крыше должно перевалить за несколько сотен лет.       Адриан нахмурился и покрутил кольцом. Маринетт решила, что этот нехитрый жест морально помогал ему взвешивать за и против. Но что такое посиделки на крыше для человека, организовавшего целую выставку в Италии меньше чем за месяц? Уже через три коротких звонка и спустя двадцать минут они поднимались по узенькой витиеватой лестнице некогда жилого дома, переоборудованного под отель. Не где-нибудь на задворках – на Монмартре. Ничего более истинно парижского Маринетт и представить не могла.        Смотреть вниз с высоты шести этажей было тревожно, поэтому к краю она разумно не приближалась, а устроилась посередине, прижавшись спиной к башенке старого дымохода. Адриан, окинул полным скепсиса взглядом свои брюки, явно не предназначенные для сидения на оцинкованных листах с сантиметровым местами слоем пыли, но, видимо, Маринетт подала дурной пример, не пожалев одежды, поэтому тоже решился присесть рядом.       – Тебе не обязательно за мной повторять, – она попыталась предотвратить катастрофу в виде павших смертью храбрых брюк с логотипом, от вида которого трепещут сердца модников всего мира. – И… мне очень нужно побыть наедине с собой.        – Хорошо, – Адриан кивнул, но довольным не выглядел. – Когда за тобой вернуться?       – Зачем? Сама спущусь. Полчаса, думаю, хватит.       – Как?       – Как и поднялась, – усмехнулась Маринетт, искренне не понимая, почему весь из себя успешный месье Агрест иногда становился несмышлёным как малое дитя. – По лестнице. Летать я, увы, не умею.       Сопротивление вышло слабым и недолгим, если вообще один укоризненный кивок можно было таковым назвать. Спустя пару минут Маринетт поглотило желанное одиночество, которое могло позволить хотя бы попытаться проникнуться здешней атмосферой. Париж варился в своей ежедневной рутине: собирали звонкие монетки уличные скрипачи, шоркали грифелями по холстам художники, местные вклинивались в потоки туристов, растворялись в них и становились единым целым с городом. Только у Маринетт не получалось.       Она прижалась коленями к груди, прикрыла веки, вдохнула полной грудью и вздрогнула от фантомного ощущения полёта. На миг представилось нечто совершенно невероятное – будто ей подвластно преодолеть пропасть, что пролегла перед крышей напротив, как в тех необъяснимых снах, что заканчивались всегда одинаково – чьей-то страшной смертью. Сколько их ещё будет? Неужели она и вправду виновна в гибели друзей, а теперь мозг так изощрённо издевается, раз уж память отказалась нести этот страшный крест?        – Самой лучшей, говоришь? – Маринетт подняла глаза к небу. – Может, ты просто ничего обо мне не знал?        Уголки глаз защипало, и она похвалила себя за настойчивость в выпроваживании Адриана с крыши. Эту слабость хотелось оставить при себе. Напрасно она принимала слова Луки о себе прежней за аксиому. Где-то крылись тайны. Здравый смысл подсказывал, что дёргать за ниточки, разматывать лихо закрученные клубки и ворошить неприглядное прошлое не стоило, но шестое чувство толкало вперёд, навстречу разгадкам и открытию себя заново.       Маринетт осмотрелась, постучала по штукатурке дымохода, до которого смогла дотянуться. Странно… Адриан так расстарался, чтобы их сюда пустили, но место не выглядело откровенно безжизненным. Здесь бывали люди, подростки, скорее всего. Забраться теоретически можно было по пожарной лестнице со двора, но такой способ передвижения напоминал грань, где отвага переходит в слабоумие – самое то для пубертата. Да и какой взрослый человек в здравом уме нацарапает на трубе «М+А», заключив буковки в корявое сердечко? М… Занятное совпадение…       – Ма-ри-нетт… – она по слогам пробормотала собственное имя, фыркнула и вытащила из кармана ключи.       Металлическое острие быстро уничтожило дурацкую букву «А». Поразмыслив ещё немного, она вывела рядом с получившимся пятном другую – «L» и даже корить себя за свершившееся ребячество не стала.        Спрятав ключи обратно, Маринетт погладила нагревшийся на солнце металл, и он послушно передал пальцам часть энергии. Глубоко внутри что-то шевельнулось, пробудилось новое, незнакомое доселе ощущение. Пришлось снова прикрыть веки и сконцентрироваться на нём.       Поначалу мир вокруг оставался прежним, чужим и недружелюбным, но чем больше живительного тепла впитывали пальцы, тем стремительнее менялось всё вокруг: запахи и звуки внезапно стали… знакомыми, даже кружащее голову чувство высоты больше не отторгалось сознанием. Маринетт сидела здесь прежде, под палящим полуденным солнцем и на закате, в одиночестве, чтобы поразмыслить, и сжимая чью-то крепкую ладонь, чтобы не ощущать себя всеми покинутой. Она была здесь сотни раз, уже дышала этим сладковатым воздухом и слышала гудение ветра, что блуждал среди обилия дымоходов, уже трогала нагретое железо и думала о ком-то одновременно близком и далёком.       – Лука… – сорвалось с губ. – Вот бы ты был рядом… Хоть на минуту…       Лица ласково коснулся ветер, прогоняя ощущение дежавю. Его порывы присмирели: не путали безжалостно пряди, а легонько гладили волосы, не холодили кожу, а окутывали невесомой аурой нежности.       – Неужели мне нужно было потерять тебя, чтобы осознать, как сильно люблю?..

***

      Возвращение домой после нескольких суматошных дней в особняке Адриана и раскрытия Коринн с её отвратительными замыслами и неясными мотивами уставший разум принял как манну небесную. Как ни пыталась Маринетт убедить себя, что принимала беспрестанно набирающую обороты заботу ради импровизированного расследования, всё равно чувствовала себя мерзко, отчасти из-за некой корысти, но в основном от стойкого ощущения предательства по отношению к Луке. Никаких поползновений, выходящих за рамки приятельского общения, в её сторону от Адриана не наблюдалось, но по спине всё равно пробегала дрожь каждый раз, когда он задерживал свою ладонь на её пальцах дольше пары секунд. Мир в такие моменты сжимался до размеров мужского кольца – единственной вещи, что оставалась в суженном донельзя диапазоне зрения.       Дома царил тягучий покой, жадно раскрывший перед Маринетт свои объятия. Без неурядиц не обошлось, но, как водится, сложности закаляют характер. Ещё пару месяцев назад она бы восприняла перегоревшую лампочку в гостиной, как тревожный знак, и сгрызла бы парочку ногтей, страшась каждого нового шороха, а теперь… теперь пальцы шустро ввинтили резьбу в патрон. Не расстроила ни пушистая чёрная кошка, чей хвост мелькнул на тротуаре, когда Маринетт пошла за этой самой лампочкой, мысленно порицая арендодателя и его старомодную люстру, ни разбившаяся чашка, что выпала из рук, когда она вздрогнула от неожиданно раздавшегося телефонного звонка, ни рассыпанная соль.        Замелькали дни, будни сменялись выходными и наоборот, но друг от друга почти не отличались. Звонки Адриана перемежались с корпением над новыми эскизами и всё это затягивало в непрерывную круговерть – колесо, что катилось с горы, иногда подпрыгивало на кочках и никак не могло остановиться.       Перемены ворвались внезапно и, увы, ознаменовались тревогой. Адриан сообщил, что усмотрел у явившейся в офис Лилы почти зажившие царапины на тыльной стороне ладони. Конечно, можно было предположить, что она не уберегла руки, играясь с когтистыми лапками домашнего зверя, но логичнее звучала версия с последствиями упавшего на кладбище дерева. Но гораздо больше Адриана беспокоило то, что Росси, мелькнувшая перед его глазами лишь единожды после инцидента на кладбище, перестала выходить на связь. Маринетт, окончательно смирившаяся с горькой истиной, сделала пометку в блокноте. Странно, что сам он, так рвущийся помочь, взял и отпустил Лилу. Неужто понадеялся, что она никуда не пропадёт?..       Листы, по-девичьи украшенные розовыми сердечками, уже хранили записи о сновидениях, рассказавших про трагическую судьбу Черепахи, Пчелы и Пигеллы. Поначалу те кошмары хотелось стереть из памяти магическим ластиком. Теперь же Маринетт рьяно рылась в собственной голове, выискивая крохотные детальки, и скрупулёзно переносила их на бумагу. Неплохо было бы выудить хоть каплю информации о тех людях, которые приходили в снах, но всезнающий гугл оказался никчёмным помощником и заваливал рекламой услуг аниматоров всех мастей.       Всплыло в памяти и звучное имя Рена. Да и как ещё могла называться полудевушка-полулисица? Но и здесь ждал крах. Муниципалитет в Испании, река в Германии, женское имя… Всё не то. Как звали человека, которого Рена отчаянно звала, когда стрелы пробили грудь Черепахи, вспомнить не вышло. Спрашивать Адриана Маринетт опасалась и предпочла временно закрыть вопрос, тем более что вернувшаяся в Париж почти на месяц раньше запланированного Анарка позвала её разобрать вещи Луки.       В Кассис следом за ней, потерявшей память и не знавшей своего предназначения, он рванул налегке, но обосновался настолько прочно, что на родину заглядывал только лишь чтобы навестить мать с сестрой и иногда дать парочку концертов. Маринетт отпускала его с лёгкой душой, но сама в Париж не рвалась и оставляла этот город за чертой туристических маршрутов. Лука не настаивал, предпочитая принимать родных в Кассисе. Наверное, и не стоило ничего менять… Причал, где навечно пришвартовалось судно, ставшее ему домом, встретил беспокойным шумом реки и порывистым ветром, но здешняя меланхоличная серость казалась на удивление уютной и прельщала куда сильнее чем роскошь, окружавшая Адриана, поэтому Маринетт безбоязненно ступила на трап, где её встретила хозяйка корабля.       – Я ничего не трогала, как он и просил, – сухо проговорила Анарка, толкая дверь в каюту на нижней палубе.       Судно выглядело уставшим, как и его владелица. У первого изобиловали скрипучие доски, у второй на лице пролегла сетка глубоких морщин. Маринетт помнила Анарку иной, шумной, местами беспардонной, пёстрой – истинной царицей хаоса. Лука над её способностью комфортно существовать среди вечного бардака добродушно посмеивался, но сам подражать матери не стремился. В каюте, где он провёл детство и юность, возвышалась стройная крепость из коробок. Ни один уголок не выбивался из идеального картонного фасада.       – Оставлю тебя, – скрипнул голос Анарки за спиной. – Зови, если что понадобится.       – Спасибо, – ответила Маринетт после недолгого затишья, но, обернувшись, обнаружила за спиной плотно прикрытую дверь.       Сердце от предвкушения возможности прикоснуться к частичке прошлой жизни любимого частило. Руки подрагивали, но открывали коробку за коробкой, превращая аскетичную обстановку в беспорядок. На глаза попадались то тетрадки, исписанные от корки до корки слишком аккуратным для парня почерком, то пластинки, то коробочки со всяко разной мелочёвкой вроде зажигалок, флешек и браслетов. Маринетт задумчиво повертела в руках украшение из коричневой кожи, чуть потрескавшееся от времени, и обернула им собственное запястье. Чтобы ремешок не болтался, пришлось поднять его вверх почти до самого локтя. Следом на глаза попалась маленькая деревянная фигурка божьей коровки – любопытный сувенир для парня с гитарой, который по воле подсознания отправился не обратно в коробку, а в карман.       Маринетт на каждую вещицу смотрела с теплотой, представляла, как Лука мог водить ручкой вот по этим самым листкам, на которые она едва не роняла слёзы, как перебирал фенечки, разрываясь между жёлтой и оранжевой, а в итоге нацеплял обе сразу, как жил здесь, в этой маленькой комнатке, смотрел на мир через иллюминатор и думал о ней, тогда ещё как о подруге.        Главной сокровищницей оказалась самая дальняя коробка. Под крышкой обнаружилась небольшая персональная библиотека. Маринетт осталось лишь удивиться, каким разносторонним человеком был её супруг. Книги были разными: нашлось место и для легендарной русской классики, и для европейского реализма двадцатого века, и для фэнтези с витиеватыми обложками. Руки перекладывали том за томом. Маринетт то бегло шелестела страницами, то запойно вчитывалась в целые главы, и совсем потеряла счёт времени, но замерла, обнаружив под одной из книг сложенный вчетверо белый лист. О возможном содержании записки она даже не задумывалась, но как только увидела своё имя, выведенное особенно красиво и любовно, почувствовала, что мир вокруг закружился.

      «Маринетт… И снова здравствуй, родная. Глупости какие, да? Я только-только положил трубку. В ушах до сих пор звенит колокольчик твоего милого голоса, а я пишу… У меня поезд через два часа. Я приеду почти в полночь, но, знаю, что ты будешь меня ждать. Бросишься целовать с порога и, конечно же, заметишь, что я курил. Прости, любовь моя. Я выбросил уже и зажигалку, и почти полную пачку сигарет. Когда обниму, тоже попрошу прощения. Я нашёл для тебя пуговки, которыми ты хотела украсить пиджак для маминого дня рождения. Уверен, ты сразу бросишься творить, и мне так отрадно видеть твои горящие глаза».

      Голова закружилась. Разум словно пытался стереть реальность и отбросить назад. Ту ночь Маринетт помнила. Лука устало прислонился спиной к дверям и шептал слова извинений между признаниями в любви и трепетными поцелуями. От волос и куртки едва уловимо пахло табачной горечью, а на протянутой ладони покоились выуженные из кармана золотистые кругляши с китайскими драконами.

      «Я пишу и больше всего на свете надеюсь, что ты, любовь моя, не прочтёшь этих строк ни через год, ни через десяток лет, а найдёшь моё послание намного-намного позже. Мне хочется думать о хорошем – о предстоящей встрече с тобой, о твоих нежных руках, о путешествиях, о будущем нашей пока ещё маленькой семьи. Знаю, мы о таком не говорили, и я не смел тебя торопить, но ты сделаешь меня самым счастливым, когда подаришь сына или дочку. Хотя… нет, я уже самый счастливый, потому что у меня есть ты – моя муза, ради которой стоит просыпаться по утрам. И если ты держишь этот листок в руках, значит я уже не проснусь никогда».

      Строчки плясали, петельки букв, прежде выверенные до миллиметра, теперь выходили кривыми и ломаными, словно рука, сжимавшая ручку, беспрестанно дрожала, но продолжала превращать мысли в слова.

      «Я увидел кое-что, что заставило меня задуматься о скоротечности жизни. Чужую смерть. Я не знаю, кто был тот несчастный, что оказался в неправильное время в неправильном месте. Быть может, он был хирургом, что сам не раз спасал жизни, или учёным на пороге фантастического открытия, а, может, бухгалтером, или танцором, или юристом… Быть может, он привык быть одиночкой, а, может, в тот день его не дождались жена и детишки… Я увидел бездыханное тело и мне второй раз за всю мою жизнь стало до колющей боли в груди страшно. А ведь тот человек просто шагал по тротуару, когда ему прямиком на голову угодил кусок каменной кладки… Шагал метрах в трёх от меня…

      Знаешь, я не боюсь смерти, какое бы обличье она ни приняла. Я боюсь лишь оставить тебя одну. Если вдруг она настигнет меня первым, знай: ты самая лучшая во всех вселенных, ты – вся моя вселенная, весь мой смысл жить и… умереть тоже. Верю, что там за гранью есть что-то, недоступное живым и открытое не каждому мёртвому, но, клянусь тебе, я найду способ взломать все замки и разрушить преграды. Буду приглядывать за тобой. Буду рядом, чтобы тебе никогда не было больно и страшно. Я с тобой, любовь моя, прямо сейчас и до конца времён».

      Буквы обрастали тенями из-за пелены слёз. Листок в руках трепыхался будто на сквозняке.

      «Не плачь, родная моя. Оглянись, я здесь, я всюду, я с тобой… Я любил тебя до последнего вздоха. Как полюбил в далёкие пятнадцать, так и пронёс сквозь года это светлое чувство. Странно всё это звучит… Я ведь понятия не имею, сколько тебе сейчас. Надеюсь, лет этак девяносто девять и ты прекрасна, как в восемнадцать. Мы прожили бок о бок жизнь, полную счастливых мгновений… Твоё имя печатают в тех самых журналах, которыми ты вдохновлялась, а я, пока мог держать в руках гитару, посвящал тебе песни… Умоляю, скажи, что так всё и сложилось».

      Слёзы капали на листок, превращая буквы в нечёткие пятна. Столько всего хотелось сказать, во стольком признаться, о стольком попросить…

      «Я прошу тебя не плакать, но сам вряд ли бы смог сдержать свою боль. Мне страшно вообразить даже такой сценарий, где я бы остался один без тебя. Невозможно понять, куда бы двигался дальше, если бы в груди осталась биться лишь половина сердца. Но если представить… Мир огромен. В нём столько неизведанных уголков, столько мест, шумных и тихих, многолюдных и пустынных, что не счесть. Я бы затерялся на бескрайних просторах этой планеты, чтобы может быть, если повезёт, найти нового себя. Но новый я каждый день признавался бы тебе в любви, потому что верил бы, что ты слышишь.

      Жаль заканчивать на такой минорной ноте. Сейчас я прыгну в поезд, что примчит меня к тебе, и всю дорогу буду умолять судьбу быть благосклонной к нам, а по приезду ещё раз скажу, что ты самая лучшая. С воспоминаниями или без них. 

      А если вдруг фатум оказался глух к моим мольбам, не позволяй скорбным мыслям сломить тебя. Не хорони себя следом за мной… 

      Боже, как же тяжело… Я люблю тебя, моя чудесная. Пожалуй, это всё, что я в силах тебе сказать».

      Свернувшись калачиком на полу каюты, Маринетт позволила рыданиям прорваться наружу. Сколько минут, а может, и часов, лились горячие слёзы, она не знала, и вытерла опухшее лицо, лишь когда услышала обеспокоенный голос Анарки за дверью.