Глава 17. Голгофа

My shadow's the only one that walks beside me

My shallow heart's the only thing that's beating

Sometimes, I wish someone out there will find me

'Til then, I walk alone.

Boulevard of Broken Dreams/Green Day

      – Ты как всегда всё усложняешь! – фыркнул Плагг, обхватывая лапками подброшенный в воздух кусочек камамбера. – Вот чего убиваешься? Иди к ней и скажи, что любишь!       – Как у тебя всё просто! – возмутился Адриан, расщедриваясь на вторую порцию угощения для квами. – Что ей мои признания! Ты бы видел, как она смотрела на этого проклятого воскового змея!       – А я видел. Завидуешь?       – Вот ещё! – Адриан надменно вздёрнул подбородок. – Будь змеиный браслет при мне, я бы уж точно превзошёл его. Как минимум потому что я из плоти и крови.        – Вот только над обликом тебе стоит задумываться более скрупулёзно, а то прошлый вышел… – Плагг задумчиво почесал за ухом, – не слишком эффектным. Этот твой капюшончик в облипочку напоминал…       – Леди Баг понравилось! – выкрикнул Адриан, не желая выслушивать нелестные ассоциации авторства квами с языком без костей. – Мне бы чуть больше удачи, и всё срослось бы уже тогда! Но теперь всё будет иначе.       – Ну-ну…        Плагг усиленно зачавкал, отчего Адриан едва не скривился – уж слишком раздражали его любые мелочи, будь то звуки поглощения верным спутником лакомства, что прежде влёгкую поднимали даже самое упадочное настроение, будь шарканье собственных шагов. И с каких вообще пор он передвигается по дому, стирая подошвами лак с паркета, точно дряхлый старик?       – Что? – Адриан демонстративно расправил плечи. – Давай отыщем браслет! Да ты кусок сыра не успеешь сожрать, как Маринетт поменяет своё мнение!       – Не-а. Дурацкий план. Хуже, только если ты сошьёшь костюмчик Вайпериона, обзаведёшься париком в его стиле и попробуешь очаровать Маринетт, будучи не собой.       Хуже? Мысли заметались по черепной коробке, как насекомые летней ночью вокруг одинокого фонаря. Ткани есть, швеи есть… Парик… Ерунда какая, на заказ сделают! Что ещё? Так… Линзы. Не такой уж и уникальный этот аквамарин… Рост… Он ниже, но несущественно. Да и не вспомнит Маринетт, ведь не стояла она нынешняя рядом с настоящим Вайперионом, а это значит…       – Стоп! – Плагг позволил себе прикрикнуть. – Не вздумай чудить!       Да сколько можно?! Хвалёное единение квами и носителя талисмана работало явно против последнего. Плагг безупречно владел искусством чтения мыслей, что конкретно сейчас было никак не на руку.       – Всё, что я делаю, только ради сближения с Маринетт. И это важно для её же спокойствия.       – Разве? Как по мне, поиски плотских утех на стороне не слишком способствуют наведению мостов, – съехидничал Плагг, припоминая недавнюю выходку владельца, из-за которой ему пришлось прятаться в уголке гостиничного номера, дабы не видеть человеческого бесстыдства.       – Много ты понимаешь!       Адриан отвернулся, давая понять, что тема исчерпана, но мысли не отступали только лишь от его желания отмалчиваться. Сколько ещё его планов Плагг вот так играючи окрестит дурацкими и будет чертовски прав?       На привычку квами выкладывать неприкрытую истину он не обижался – сам видел, что завис в шаге от краха уже дважды: когда позволил Маринетт увидеть скульптуру, сотворённую в честь Вайпериона, и когда выместил ненависть от свершившейся неудачи к самому себе на первом попавшемся под руку человеке. Хвала небесам, что та девица из бара оказалась любительницей пожёстче.       С эротическими похождениями в теории можно было примириться и даже вписать в список достижений Адриана-любовника, но доски почёта своего имени он не имел и даже со случайными партнёршами до вчерашнего вечера предпочитал быть в меру обходительным, а тут сорвался с цепи, которой сам же себя и сковал. Впрочем, если опустить нелепые эпизоды самопорицания, это был просто одноразовый секс, который имел полное право существовать в жизни взрослого мужчины, разве что чуть другой нежели обычно.       Хуже дела обстояли с Маринетт. Мог ли он предположить, что одни лишь застывшие аквамариновые глаза заставят её бросить затею с бегством прочь? Мог ли знать, что невидимая связь, что подпитывалась годами, окажется сильнее магических заклятий во благо Ордена хранителей? Мог. И больше того, на это Адриан и уповал, когда срывал белое полотно со своего альтер-эго.        – Не понимаю, чего ты киснешь, – проворчал Плагг, игнорируя нежелание хозяина болтать. – Она осталась? Осталась! Тебя не отшила? Не отшила? Так в чём проблема, парень?       Адриан скрипнул зубами, покрутил кольцом и сдвинул его на две фаланги, намекая квами, что если тот не заткнётся по-хорошему, он заставит его молчать принудительно, попросту убрав украшение обратно в шкатулку. Но Плагг и здесь не смолчал.       – Твоя злость ничем не подкреплена, – квами подлетел поближе и перешёл на заговорщический шёпот, словно понимал, что и у неприступных стен особняка за глухим забором, могли найтись уши. – Ты не понимаешь даже, чего хочешь. Врёшь всем разное!       Ох, умел же этот маленький бес бить по больному. Адриан впрямь злился, и каждая новая порция клокочущей ярости накрывала его, стоило ему повертеть головой по сторонам и присмотреться. Он заврался, нагло и беспощадно. Джулека на каждой новой съёмке слышала, как он волновался за самочувствие Маринетт, потому что не понаслышке знал, что тело от потери может физически сдаться и забарахлить. За вечерним чаем с Кагами и Феликсом он пытался расшифровать замыслы Лилы и понять, как воспринимать её исчезновение – как благодать или как сигнал об очередной угрозе. И лишь оставаясь наедине с собой Адриан признавал, что в своих желаниях недалеко ушёл от самой Маринетт.       Однако, если она вожделела вернуться в день, когда Луки не стало и изменить ход событий, то он предпочёл бы отмотать сразу на десяток лет, чтобы избежать идиотского расклада, сочинённого Куффеном. Пусть бы жил себе хранителем. Если подумать, ему даже шло одеяние служителей Ордена. Он же всё знал. Всё. Их личности... Каждый нюанс нового расклада. Выходит, умышленно не дал им быть вместе?       Пальцы хрустнули, сжимаясь в кулак.       – Злость застилает глаза и не даёт тебе мыслить рационально, – Плагг нарисовался в опасной близости от лица владельца. – Выдохни, парень! И не будь эгоистом. Поверить не могу, что действительно это сказал.        – Я не эгоист! – возмутился Адриан.       Желание сорвать с пальца кольцо и зашвырнуть его куда-нибудь под кровать пересилило все гораздо более рациональные помыслы. Он готов был закипеть и взорваться, но комната озарилась мягким голубым свечением. Адриан уже давно его не видел, но слишком хорошо знал, чтобы позабыть.       – И кто же ты, раз не эгоист? – донёсся из-за спины язвительный женский голос.       Плагг предусмотрительно нырнул в убежище на одной из полочек, хотя его присутствие для неожиданной гостьи точно сюрпризом не было. Наверняка, просто желал спокойствия. Адриан такой шикарной возможности избежать ненужного разговора не имел.       – И тебе привет, дорогая Банникс.       Он, глубоко и даже несколько театрально вздохнув, обернулся и увидел гостью, что не гнушалась способностью преодолевать любые преграды и могла материализоваться даже среди комнаты, закрытой на засов.       Виделись они не часто. Банникс, будучи одной из немногих отделавшихся лёгким испугом в битве с Бражником, продолжала делать своё дело: прыгала из эпохи в эпоху, скиталась по норам и в настоящем времени мелькала редко, отшучиваясь, что закрутила многообещающий роман при дворе Людовика четырнадцатого. Где заканчивался сарказм и начиналась истина, Адриан понятия не имел, но нос свой предпочитал в личную жизнь Банникс не совать.       Она и прежде слыла весьма суровой, хотя милые ушки в комплекте с пушистым хвостиком вызывали противоположные ассоциации, а теперь и вовсе служила на благо Ордена и бывшего Кота, как хранителя, контролировала. Ничем иным, кроме как попытками проверить, не чудит ли герой, обладающий силой разрушения, их редкие встречи назвать язык не поворачивался. До дружеских посиделок и раньше было как до луны, а теперь Банникс хмурилась так, словно уже заранее за что-то на него взъелась.       Впрочем, гадать долго не пришлось. Прямолинейность – одна из её черт – сейчас оказалась как раз кстати.       – Ты собираешься что-то предпринимать?       Банникс, очевидно, решив не действовать на нервы геройским обличием, детрансформировалась и вальяжно развалилась в кресле, на что Адриан только закатил глаза. Всюду чувствовать себя как дома – это так в её духе.       – Орден дал команду «фас», и ты примчалась требовать?        – Ты и без указок со стороны Ордена должен кое-что понимать, – Аликс пододвинула к себе графин и плеснула воды в стоящий рядом стакан. – Шкатулка у тебя, но она наполовину пуста. И где утраченные талисманы нашли пристанище, доподлинно неизвестно. С огнём играешь. Годы идут, а ты ничего не предпринимаешь, хотя не хуже меня должен знать, что такое камень чудес в неправильных руках.       – Я как раз таки предпринимаю! – Адриан вырвал стакан из пальцев, обтянутых белой перчаткой. – Я…       – Что делаешь? – Аликс сочла потерю незначительной, усмехнулась и поудобнее устроилась в кресле, забросив ноги, обутые в белые кеды, на столик.       – Пытаюсь вернуть Леди Баг в строй, – прорычал Адриан.       Кулаки снова самопроизвольно сжались, и он уже готов был проклясть себя за этот новоприобретённый рефлекс. Не хватало ещё начать поколачивать девушек за пределами постели и против их воли. Хотя… Аликс и сама могла влёгкую навалять. Это же очевидно. Такие как она, худенькие и миниатюрные, всегда чрезмерно агрессивные. Адриан был уверен, что всех неугодных в других временных линиях она от души била боевым зонтиком и никаких мук совести не испытывала.       – Серьги утрачены, вместе с ними целая гора других талисманов, – Аликс весьма кстати повертела в руках часы-талисман и стала предельно серьёзной. – Нет никакой Леди Баг.       – Но Маринетт…       – Это больше не её война! – отрезала Аликс. – И не её проблемы. Зачем ты пытаешься усложнить её жизнь? Она и без твоих глуповатых проделок не сахар.       Ему было чем апеллировать, но возражения, судя по сощуренным глазам, не принимались. Доводы, что в голове звучали очень даже разумно, тоже.        – И что ты предлагаешь?         Адриан упёрся пальцами в столешницу, нависнув над явившейся к нему без предупреждения гостьей, показывая, что он тут хозяин положения. На владелицу талисмана кролика властные жесты впечатления не производили. Она даже не шелохнулась.       – Прекращай сидеть без дела! – повысила голос Аликс. – Талисманы в Париже. Так взрой город к чёртовой матери!        – В одиночку?        Можно было собрать новую команду, но кому доверять камни чудес? Ни единого кандидата Адриан не видел да и мысли все так или иначе крутились вокруг Маринетт. Лишь ей под силу приручить несколько талисманов разом. Тыл сомнительный, но на экстренный случай неплохой: Феликсу можно было выдать брошь, Джулека точно бы не отказала, Кагами… Нет, Кагами только если совсем запахнет жареным, но ввиду отсутствия прямых конфронтаций с врагом или даже без противника как такового хватило бы и двоих…       – Я помогу, если возьмёшь себя в руки и вспомнишь об истинном предназначении хранителя.       – То есть?        Она продемонстрировала ещё одну отличительную черту – оставлять после своих визитов полчище новых вопросов. Наверняка, в мирском обличии она обожала книги и фильмы с открытыми финалами. Адриан любую недосказанность теперь люто ненавидел.       – До встречи.       Трансформация в Банникс завершилась, портал в кроличью нору схлопнулся, оставив его метаться меж разрозненных фактов в попытке построить хоть одну жизнеспособную теорию.       Хранитель и сам бы не прочь расквитаться с обязательствами, но вот в чём беда: ему не оставили толком зацепок. Пока он вёл ожесточённую борьбу с одним монстром, пытаясь между делом спасать чудом уцелевших гражданских, остальные получали увечья, а то и вовсе отдавали жизни. Что за насмешка судьбы? Не костюмы они носили – броню, как им всем казалось по наивной юности, и не для баловства им выданы были игрушки да музыкальные инструменты, а сколько смертей… Сколько невинно убитых – ребят, у который всё было впереди. Он залихватски размахивал шестом, плевался шутками, веря всем своим шальным кошачьим сердцем, будто неуязвим настолько, что остальные восемь жизней ему и не понадобятся, а друзья и союзники расплачивались за дальнейшее процветание города.       Талисманы с павших тогда забирал сам Бражник или его приспешники, и о точных потерях в разгаре сражения никто даже не догадывался. Кот Нуар не видел погибшего Карапаса, но Адриан, сам Адриан, мальчишка совсем, ведь что такое восемнадцать – лишь начало, несмышлёный возраст, когда мир лишь чёрный или белый, а чувства сразу как пожар до самых небес, Адриан, который многими счастливыми моментами отрочества был обязан не семье вовсе, а лучшему другу, хорошо запомнил безжизненное тело Нино Лейфа в ледяном свете ламп на металлической глади стола. Тогда он ворочал в мозгу тяжеленную мысль – а Алье-то как сказать, и знать не знал, что известия о гибели Сезар придут днём позже. Как уж тут не сломаться?        Те страшные дни, полные скорби и горьких слёз, могли бы окончательно затеряться в кутерьме других, менее щедрых на неприятности, если бы не Кюбдэль со своим Орденом Хранителей. И чего ей не жилось обычной жизнью? Где искать магические украшения, если двое из посвящённых в тайны итогов последней битвы уже никогда не заговорят, а третья искренне верит в свою непричастность и считает себя сторонней случайной жертвой? Но кто из них троих мог бы стать ключиком к разгадкам? Бражник повержен, Маринетт лишилась талисмана, а Лука взвалил на себя бремя принимать судьбоносные решения. И он… сделал так, словно Леди Баг не существовало. Но почему он просто перелистнул страницу истории? Что такого он знал, чего нельзя было знать остальным? Выходит, даже время поворачивать вспять бессмысленно. Куффен молчал бы как рыба.        – Вот и ещё одна причина вернуть тебе воспоминания, моя Леди, – проговорил Адриан, потирая лицо.       Только идти по этому непростому пути придётся в гордом одиночестве. А впрочем, вряд ли это хоть чем-то отличалось от прошлого существования в мире разбитых грёз, где единственным верным спутником была собственная тень.

***

«А коли не к кому, коли идти больше некуда! Ведь надобно же, чтобы всякому человеку хоть куда-нибудь можно было пойти. Ибо бывает такое время, когда непременно надо хоть куда-нибудь да пойти!»

      Прочитанные накануне слова выжглись на подкорке точно девиз нынешнего периода жизни, снова наполненного затяжными бессонными ночами. Теперь Маринетт не топила непотопляемое горе в слезах, а пыталась взглянуть на мир иначе – глазами Луки и через призму персонажей выбранных им книг.       Она думала, много думала, до адской пульсирующей боли в висках перебирала клочья полученной от Адриана информации и не видела ничего зазорного в том, чтобы обратиться к колдовским силам, лишь бы любимый снова мог коснуться её щеки. Много вопросов оставались нерешёнными. Ясно было одно – без помощи не справиться. И казалось бы, в столь щепетильном вопросе союзников быть не могло и идти, по большому счёту, некуда, если только…       – Это ради тебя, любовь моя, – Маринетт вздохнула, останавливая вихрившиеся в голове мысли, и потянулась дрожащим пальцем к звонку.       Дотронуться до кнопки она не успела. Тихонько зажужжала в уголке камера, и металлические решётчатые ворота плавно сдвинулись вбок, открывая взгляду просторный двор с аккуратно подстриженными газонами и пышными розовыми кустами. В свой прошлый визит Маринетт чувствовала себя настолько мерзко, что этой красоты не заметила вовсе.       Она нашла для себя лишь один выход из нравственного тупика – убедить себя, будто всё, что случится за дверями роскошного особняка, прямо сейчас возвышающегося над её хрупкой и такой уязвимой фигуркой, будет происходить лишь во имя её бессмертной любви.       Адриан встретил улыбкой – тёплой с виду, но никакого отклика в израненной душе не вызывающей. Маринетт сжала губы в тоненькую линию. Хотелось развернуться и ринуться прочь. На кладбище возле мрачной могильной плиты, на которой увековечено имя, что до сих пор не удавалось шептать без надрыва, среди заботливо высаженных её руками примул с нежными, как поцелуи Луки, белыми лепестками, было гораздо уютнее нежели здесь, на богатых мраморных ступеньках, обрамлённых выкрашенными в золото перилами. Ворота тихо лязгнули за спиной, отрезая Маринетт от внешнего мира. Приветственное рукопожатие Адриана ознаменовало начало пути на персональную Голгофу.        «Ради тебя, слышишь?» – она бросила мимолётный взгляд на безоблачное небо и вошла в дом вслед за его хозяином.       Он проводил её в кабинет – бывший отцовский, наверное, слишком уж мрачная здесь царила атмосфера для того, кому и тридцати не исполнилось. Адриан нервничал. Сложно было не заметить, как он теребил край рукава рубашки. Насколько же крепко проросла внутри него привычка держать себя в узде, раз даже в выходной день он не позволял себе хоть чуточку расслабленности в образе? Он, будто услышав мысли гостьи, расстегнул верхнюю пуговицу и присел на диван, похлопав рядом с собой и кивнув на поднос с двумя чашками кофе. Разговор,  видимо, будет долгим.       – Мы больше не пойдём в тот музей? – спросила Маринетт и аккуратно опустилась в кресло, сделав вид, что призыва Адриана расположиться ближе не заметила.       – Нам нечего там больше делать, – он снова принялся теребить манжеты. – Да и злоупотреблять лояльностью руководства не стоит.       Аквамариновый герой не давал покоя, но пришлось смириться, что вряд ли в обозримом будущем получится ещё раз попасть под чары его мудрого взгляда.        – Я обещал представить тебя тому, кто знает больше, – Адриан, перейдя к делу, демонстративно приосанился, но нервозность из его движений никуда не делась. – И познакомлю вас. От тебя требуется лишь одно.       – И что же?       Загустевший воздух можно было черпать ложкой. Тело обволакивал жар, но спину совершенно абсурдно кололи мелкие мурашки. Он сейчас назовёт цену – плату, которую Маринетт будет омерзительно отдавать.        – Верить мне.       Верила она только в бесплатный мышеловочный сыр. Внутренний скептик подсказывал, что расположенность Адриана к ней и его готовность делиться познаниями сделают её по гроб жизни обязанной, а его слишком частые даже для очень близких приятелей попытки обхватить её ладонь недвусмысленно намекали на сущность платы. И зелень глаз в свете таких размышлений виделась уже не приветливой и добродушной, а какой-то опасно-корыстной. От неё и сейчас меж лопаток стекала ледяная капля пота. Но что такое этот липкий страх в сравнении с почти осязаемым шансом нырнуть в прошлое? Одним на миллиард, надо полагать. Но разве можно упустить?       – Я верю, – Маринетт пересела на диван.       – Поужинаем?       Взгляд сам нашёл чашку кофе. Для беседы о феноменах этого мира и выражения радушия к гостье этого скромного угощения вполне доставало. К ресторанным изыскам Маринетт не стремилась и даже больше – была уверена, что дегустация яств отвлечёт от сути. Но балом правил Адриан. Ему и выбирать.       – С тем, о ком ты говорил? Как его зовут?       Агрест заметно стушевался, но с ответом не повременил.       – Вдвоём.       Оставалось лишь надеяться на тихий домашний ужин.       Разбились наивные надежды уже спустя минуту – ровно столько понадобилось Адриану, чтобы позвонить в ресторан и попросить накрыть для него и спутницы его столик. Потребуй он закрыть зал и выдворить посетителей ради их приватной беседы, Маринетт бы не удивилась. Однако столь неизящные попытки впечатлить эффект имели обратный. Привычка сорить деньгами, блистать связями и каждый раз превозносить собственное эго только коробила. Быть может, в обществе меркантильных девиц, у которых даже воздух в доме из бутылочек, украшенных лаконичной надписью AGRESTE, такое поведение было в чести, но Маринетт по-старинке ратовала за скромность и теперь испытывала горькое разочарование. При прежнем поверхностном общении Адриан не казался ей плохим, а теперь в ней крепло… отвращение. И не к нему вовсе – к себе самой, за то, что вышагивала рядом, постукивая каблучками и снова без словесных укоров позволив положить свою ладонь на сгиб мужского локтя.       Лука рестораны недолюбливал – отшучивался, что окружающий пафос давит на его ментальную свободу слишком уж сильно. Он легко мог составить компанию родителям Маринетт на семейном ужине в честь какой-нибудь знаменательной даты и никогда, ни словом, ни взглядом, недовольства не высказывал, хотя сам предпочитал тихий домашний уют. Не счесть, сколько вечеров – прекрасных, волшебных, лечащих усталые души моментов – они провели вместе.       Лука частенько вставал к плите, чтобы порадовать любимую супругу, погрязшую в своих модельерских штучках, кулинарным шедевром собственного авторства. Далеко не всегда задуманные шедевры получались именно таковыми, но даже те чуть пригоревшие и переперчённые кусочки мяса заставляли уголки рта ползти вверх. Он мог изгваздать гору посуды, потерять солонку, разбить тарелку, на что Маринетт неизменно фыркала, хоть в душе никогда и не злилась.       А на что было злиться? Да и откуда этому противному разрушительному чувству взяться, когда один только вид взлохмаченного Луки в розовом фартуке, на котором Маринетт собственноручно вышивала веточки цветущей лаванды, умилял настолько, что невозможно было не рухнуть в приглашающе распахнутые объятия. Он садил на этот самый фартук жирные пятна, вечно куда-то девал кухонные полотенца, обнимал так, что потом из волос приходилось вычёсывать кругляши семян кориандра, и обещал, что в следующий раз шедевр выйдет самый что ни на есть шедевральный. Маринетт посмеивалась, целовала его в щёку, смахивала со щетины сладкие пылинки ванилина, который невесть зачем Лука вообще вытаскивал к мясу, потом спасала, что ещё можно спасти, отмывала, что можно отмыть, а иногда махала на учинённый бардак рукой и заказывала еду домой.       Бардак… Многое бы она сейчас отдала, лишь бы оказаться посреди кастрюль и ложек. И пусть бы Лука спалил всю кухню, она с превеликим удовольствием бросилась бы его расцеловывать.        Воспоминания разбередили душу и сделали реальность ещё более тягостной. Маринетт все силы бросила во благо напускного спокойствия, но внутри каждая жила напряглась и каждая мышца мелко подрагивала.        – Я позволил себе сделать выбор, но если ты хочешь…       Адриан что-то ещё лебезил, но она не слушала – гадала, в какой момент на безупречно белой скатерти перед ней материализовалось блюдо с устрицами. Он и здесь не отказал себе в возможности лишний раз щегольнуть положением. Тошно становилось и от вида угощения, и от заунывного звучания саксофона. Тоскливая эстетика музыканта восхищения не вызывала, а лишь нагнетала.       – Маринетт…        На её ладонь легли мужские пальцы. Опять это треклятое кольцо, что никак не давало забыться. Опять этот сахарный голос, что с каждым словом всё глубже вгонял в скорбь, расцветающую с новой силой. А если?.. Она чуть наклонила голову, пряча глаза за чёлкой и покрепче зажмурилась. Сквозь мрак прорезалась картинка, которая непременно порадовала бы, окажись правдой.       Мужские пальцы всё так же лежали поверх её руки, но стали чуть тоньше и заметно длиннее, исчез с безымянного пальца массивный серебристый перстень, а вместо него сверкала полоска золота с такими же насечками, как на её обручальном колечке. Тотчас же захотелось положить вторую свою ладонь сверху, но в ушах загудело и сквозь гул пробилось тонкое мелодичное завывание.       Саксофон…       – Маринетт?!        Нужно было собрать себя, распадающуюся на кусочки, воедино, пока Адриан не счёл, что настолько неорганизованную особу на стоит посвящать в тайны мироздания.       – А? Прости…       – Выпьем? С устрицами хорошо идут рислинг или сотерн, но можно и…       Слова снова начали сливаться в единую непрерывную цепочку из букв, смысла которой не разобрать, как ни старайся, и Маринетт поспешила речи собеседника прервать.       – Буду это.       Её палец наугад ткнул в строчку. Ни в каких рислингах с сотернами они ничегошеньки не смыслила и классифицировала вина по обывательскому принципу «вкусно – невкусно», предпочитая те, что послаще и помягче, без горечи и кислинки. Луке таких скудноватых описаний хватало, чтобы для праздничного стола покупать вино, которое гарантированно попадало в категорию вкусных, а Маринетт даже названия не запоминала. Теперь же… какая разница, чем пытаться успокоить нервы, которые уже давно ни к чёрту?        – Уверена?       Видимо, палец угодил в нечто неженственное, раз Адриан в изумлении выгнул бровь, но метаться Маринетт не стала и кивком подтвердила свои намерения.       Официант, которому до сих пор удавалось оставаться невидимкой, предложил ей тюльпановидный бокал на небольшой ножке, наполненный на треть янтарным напитком. Ноздри щекотнул тонкий аромат, как ни странно, перезрелых яблок. Маринетт заробела, уже догадываясь, что содержимое, явно крепкое, не придётся ей по вкусу.        – Не знал, что ты поклонница кальвадоса, – Адриан приподнял свой бокал. – За тебя.       «За тебя», – мысленно повторила Маринетт, вспоминая любящие голубые глаза.