Глава 18. Прыжок веры

Вслепую вновь перелистай

Пергамент нам доступных тайн —

Лёд, раскалённый докрасна,

Любовь страшнее, чем война,

Любовь разит верней, чем сталь.

Любовь во время зимы/Мельница

      Кальвадос в обед оказался идеей столь же замечательной, сколь маникюр без покрытия после трех лет непрерывного ношения гель-лака. Ногти отдыхали от калейдоскопа красок, а разум, чуть затуманенный терпкой яблочной горечью, от бесконечных укоров внутреннего голоса, что никак не мог примириться с новым жизненным этапом, где было слишком много… Адриана Агреста.       После пафосного ужина, на котором открылось, что саксофон страшно скучен, а вот пресловутый кальвадос очень даже хорош, он устроил ещё несколько встреч, при которых неизменно улыбался, вынуждая Маринетт из вежливости и желания глубже нырнуть в тайны выдавливать из себя жалкие проблески сносного настроения.       Первым случилось мороженое, купленное у тучного мужчины в милом берете и с презабавными тонкими усиками. Выглядел он так, словно сам ледяных сладких шариков регулярно поглощал больше, чем все его покупатели вместе взятые. У его лавки на колёсах, стоило ему выкатиться на набережную, поднялся настоящий ажиотаж. Особенно воодушевились юные парочки, и Маринетт даже успела пожалеть, что себя в той поре не помнила. В свои четырнадцать она наверняка тоже бы поверила в складную легенду про любовь на века. Да что там… и год назад бы прониклась местной романтикой.       Теперь всё было иначе: не знающие жалости небеса с чего-то вдруг решили, что Лука нужнее там. Выслушивать обещания про вечное единение сердец в присутствии Адриана было совсем невмоготу, настолько, что пришлось щеку изнутри прикусывать. Маринетт надеялась было перебить болезненность от наивного поверья вкусом, но и тут просчиталась. Выбранная спутником мята с черничным шариком, на её взгляд, не сочеталась совершенно. Гораздо больше хотелось попробовать фисташки или орех пекан вместе с вишней и клубникой, но витиеватая очередь не позволяла привередничать. В конце концов, это просто мороженое. А легенды… для подростков.        Вечером того же дня они с Адрианом отправились в парк Ла-Виллет. Поначалу кинотеатр под открытым небом показался Маринетт заманчивой идеей. Погода благоволила, да и фильм обещался добрый, без лишней драмы – какая-то романтическая чепуха, над которой думать не обязательно.       Предполагаемая идиллия разбилась о суровую реальность спустя каких-то жалких десять минут. На обнажённую кожу жадно набросились полчища комаров, прежде незримо ютившихся в траве. Пришлось беспрерывно отмахиваться от назойливых насекомых, которым всё было нипочём. Как только Маринетт решила, что покрытое волдырями и зудящее тело – далеко не самая большая проблема и смирилась с атаками мелких крылатых бесов, приятная прохлада сменилась вполне ощутимым холодом. Шёлковая подкладка пиджака Адриана ни в какое сравнение с мягкими фланелевыми рубашками Луки ни шла и кожу только холодила, но Маринетт на благородный жест коротко улыбнулась – комары так хотя бы руки и плечи не трогали. К титрам у неё затекли ноги. Желание в мыслях плескалось только одно – очутиться дома: в тепле, уюте и… одиночестве.        На следующий день Маринетт бережно смазывала каждый след от комариного укуса охлаждающим гелем и радовалась, что хотя бы лицо мерзкие кровососы не тронули. Выглядеть следовало хорошо, ведь вошедший в раж Адриан решил удариться в культуру поглубже и пригласил на выставку постимпрессионистов. Особо тёплых чувств к работам Гогена и Ван Гога Маринетт не питала, считая полотна более раннего периода импрессионизма хоть и несколько поверхностными, но гораздо более живыми. Впрочем, сложно было ставить столь тонкий нюанс Адриану в вину, поэтому проходясь от холста к холсту, она со знанием дела комментировала мазки и краски.       Зря, наверное, потому как демонстрация приверженности к живописи вылилась спустя пару дней в художественный мастер-класс. Проводила его женщина средних лет, болтливая и щедрая на комплименты даже для тех, кто вроде Адриана пришёл для галочки и морального удовлетворения своего спутника. Ни о каких новых для себя познаниях Маринетт и не помышляла, ведь даже самые выигрышные работы художницы и в подмётки не годились тем эффектным натюрмортам, что творила её мама. Ни о каком эстетическом удовольствии речи не шло. Она битый час водила по холсту кистью, периодически окуная её то в насыщенную лазурь, как яркие пряди Луки, то в аквамарин, повторяющий глаза незнакомого героя, что никак, никакими уговорами, не шли из головы.        Возможно, все эти якобы непринуждённые вылазки в свет и сработали бы чуть лучше, если бы мысль прикупить бутылочку кальвадоса пришла неделю назад. Маринетт же выпить для блеска глаз решилась только сегодня – за час до встречи, которая потенциально могла изменить всю её дальнейшую жизнь. Она уже успела уверовать, что сердце её, да и всё прочее, что существовало в пределах грудной клетки, давно заледенело и могло со звучным хрустом треснуть, а потом рассыпаться острыми осколками от одного лишь неосторожного движения. Но сегодня под рёбрами отчего-то жгло.       Маринетт чертыхнулась преодолев последнюю ступеньку, ведущую ввысь. Снова Монмартр. Снова пестрящий город как на ладони. Снова свист ветра в ушах, частокол дымоходов и раскалённое пыльное железо. И кто вообще в здравом уме назначает важную встречу на крыше? Разве что тот, кто привык прятаться от чужих глаз. А раз вынужден скрываться, значит не так прост и может оказаться… не совсем обычным человеком.       Маринетт нервно заозиралась по сторонам. Сердце зачастило от не поддающегося логике предчувствия. Ей казалось, что вот-вот из-за дымохода, который она подпирала локтем, выглянет тот самый запавший в душу обладатель мудрого взгляда.       Вздор какой! Она одёрнула себя, пресекая размышления на корню. Ей снились те герои. Ей виделись их смерти. И этот, один из двенадцати, как выразился Адриан, мог быть уже давно мёртв. Может, это всего лишь вопрос времени, и очень скоро подсознание в красках покажет, что с ним сталось? Но ведь не могли же все погибнуть… Или?..       – Какой замечательный сегодня день! – прокатился по крыше и смешался с песнью ветра чей-то заигрывающий голос. – Прекрасная погодка для захватывающей прогулки. Могу организовать экскурсию. Проводник по тайным маршрутам к вашим услугами, миледи!       Маринетт оборачиваться не спешила, а продолжала разглядывать извилистые трещинки на штукатурке, поражаясь, как легко читать её пока ещё незнакомого собеседника между строк.       Он говорил не о городе. Не о погоде и крышах. Каждое слово так и кричало: «Я. Я!» Совершенно неуместное позёрство вызвало ироничную улыбку. Какой бахвальский тон… Да такое себялюбие за высоченной стеной не спрячешь. Но не зарево эгоизма толкало на размышления. Где-то схожие черты уже проскальзывали… В ком-то, кого Маринетт в последние дни видела слишком уж часто.       – Я настраивалась на серьёзную беседу, – она решительно повернулась и шагнула вправо, рассчитывая обнаружить говорящего.       Слух не подвёл – именно здесь он и расположился, вальяжно опираясь на шест со светящейся ярко-зелёной лапкой. Чёрный костюм, точь-в-точь как на скульптуре кота в музее, облегал поджарое тело, ветер трепал блондинистые пряди, из которых выглядывали уши, лицо пряталось под маской, но ни задиристой улыбки, ни горящих буйной зеленью глаз она не скрывала. Сомнительная конспирация для героя, информацию о котором, со слов Адриана, можно было теперь раздобыть разве что через агентов спецслужб.        – Можно ведь и совместить приятное с полезным, – собеседник укоротил шест и принялся вертеть им настолько быстро, что у Маринетт зарябило перед глазами. – Покажу такие места, куда так просто не забраться. Как на счёт верхушки Эйфелевой башни? Са-а-амой высокой точки! М? Заманчиво? Виды там... головокружительные.       Деньги и связи… Связи и деньги…       Она ведь и на эту крышу забралась с чужой подачи, а не на собственном голом энтузиазме. Двери перед ней услужливо распахнули по указке человека с громкой фамилией. Что ж… Становилось ясно, почему сам он отказался присутствовать при встрече, а лишь привёз Маринетт сюда и сразу уехал, сославшись на неотложные дела. Она шагнула чуть ближе к краю и устремила взгляд на ближайшую парковку, силясь разглядеть там приметный мазерати.        – Сделай вот так, – Маринетт бросила разглядывать машины и обратилась к Коту, поднимая одну согнутую в локте руку вверх и скрючивая пальцы на манер когтистой лапы хищника.       – Легко, миледи!       Он послушно отзеркалил позу, что показала Маринетт, и ни на миг не переставал улыбаться. Как у него скулы ещё не сводило?       – А теперь помурлыкай, – окончательно осмелела она.       Окажись он впрямь тайным и очень могущественным героем, о котором впору легенды слагать, послал бы за глупые, да ещё и озвученные в приказном порядке, просьбы ко всем чертям. Пара процентов разума колебалась, опасаясь, что он сейчас попросту покинет крышу, но остальные девяносто восемь верили в собственную гипотезу. Возможно, если бы не капли кальвадоса в крови, их было бы девяносто, но никак не меньше.        – Замурррчательный день.       Пальцы выделывали финты с тем обрубком, что остался от шеста, бубунчик на шее задорно позвякивал, а Маринетт была готова поклясться, что у неё от этого паясничества сейчас пар из ушей пойдёт. Да сколько в этом мире ещё лжи?! И есть ли хоть один способ оградить себя от вездесущих обманщиков?       – Вы теперь не только платья шьёте, но и костюмы для детских утренников? – она нахмурилась, делая шаг вперёд.       – Не понимаю, – пробормотал Кот.       Растерянность в его прежде уверенных и даже самоуверенных глазах окончательно склонила чашу весов вниз, перебросив два процента сомнений к остальным девяносто восьми.        – Адриан! – воскликнула Маринетт с неподдельной досадой. – Ну к чему этот маскарад? Что за… клоунаду ты устроил? Я думала, мы о серьёзных вещах говорили. Я поверила! А ты так глупо меня разыгрываешь! Зачем?       Ответом стала окончательно угасшая улыбка. И ведь ещё не поздно было уехать. Даже ключи никому передавать не обязательно: аренду за вырученные от пары заказов деньги она продлила на три месяца вперёд, а многострадальный цикламен потерял почти все листья, и теперь Маринетт изредка, скорее по инерции, лила воду в землю с безжизненным корневищем.        Зря она поверила, зря вцепилась в россказни о сверхспособностях и дала себе надежду тоже совершенно зря. В груди разрасталась уже знакомая боль. Нет никаких магических сил, а если и есть, то они недосягаемы, а всё что было сейчас в её распоряжении – ряженый Агрест с дурацким бубенчиком, каждое звяканье которого порождало желание сорвать побрякушку и сбросить с крыши.       И кто сказал, что бегство – не выход? Ещё какой выход! Сразу несколько выходов! Обострившаяся тоска по родителям манила домой в Кассис, последнее озвученной Лукой предложение, что было отвергнуто, теперь толкало в Венецию, случайно попавшийся рекламный буклетик туристического агентства и вовсе подбивал перемахнуть через океан и открыть для себя Карибы, а привычно тяжелящая рюкзак книга подбрасывала в мозг смелую до абсурдного идею взглянуть на мрачно-серый Петербург. Маринетт вновь всмотрелась в глаза носителю чёрной маски, в имени которого уже не сомневалась, но ожидаемого раскаяния не увидела. Надо же! Лгал и не стыдился…

      «Вранье есть единственная человеческая привилегия перед всеми организмами. Соврешь – до правды дойдешь! Потому я и человек, что вру».

      Всплывшие в памяти строки заставили замереть на миг, задержать дыхание и… выпалить совсем не то, что хотелось изначально.       – Ты ведь не ради шутки развёл этот цирк? Есть какая-то цель?       Маринетт вздохнула и уселась прямо на крышу. Ноги попросту не держали. Голову кружило, и не в кальвадосе дело, даже не в скудном обеде, что и на полноценный приём пищи не тянул – так, перекус на бегу.        – Прости, что спутал все мысли, – сдавленным голосом проговорил Кот, усаживаясь рядом. – Я правда могу объяснить, как работает магия, что тебе интересна, потому что я… Чёрт, ты не должна была узнать меня в этом облике. Есть защита! Тайна охраняется магией!       – Я и не узнала, – она хмыкнула. – Догадалась. А ты так легко сдался, что даже отрицать не стал. Самому-то не кажется это всё затянувшимся детским садом?       – Кажется, что я пошёл не совсем верным путём, – пробормотал Кот, снова выпуская шест.       Нетипичное свойство для бутафорской безделушки. Теперь он стал ещё длиннее, настолько, что мог дотянуться до крыши дома напротив. В точную копию костюма героя Маринетт верила легко, а вот в подобных технологиях, несмотря на научный прогресс и всякого рода инновации, сомневалась.       – Помнишь, ты пообещала верить мне?        Кот, осмелев, коснулся пальцами женского плеча. Какая реалистичность, однако. Острия когтей холодили кожу и, казалось, при желании могли вспороть плоть в один миг. Наверняка, настоящий Кот мог влёгкую расправляться с врагами. От представленной картины тел с растерзанными глотками стало до омерзения тошно. Пришлось жадно хлебнуть воздуха.       – Помню, – Маринетт повела плечом и чужая ладонь, скользнув по предплечью и пальцам, отстранилась.       – Это не маскарад, не цирк, не детский сад. Или как ты ещё готова окрестить происходящее?.. Это мир, куда ты так рвёшься попасть. И… я не Адриан Агрест. Вот прямо сейчас я – не он. Я Кот Нуар, – он протянул ладонь вперёд, будто забыл, что совсем недавно касался плеча и теперь пытался произвести второе первое впечатление. – Приятно познакомиться, миледи.       И улыбка его больше не казалась неуместно хулиганской. И колокольчик на шее зазвенел в такт бьющемуся сердцу, а не набатом крича о лживой сущности всего вокруг. И солнце не иссушало ручеек жизни, а ласково грело бурлящую воду. Маринетт набрала полную грудь воздуха и застыла в последнем крохотном шаге от решающего прыжка веры.

***

      В модном доме AGRESTE случилось невиданное: его идейный вдохновитель и бессменный руководитель, что обычно прибывал в офис первым, уходил последним и даже по праздникам находил для себя дела, вот уже четвёртый день кряду оставлял подчинённых на попечение Феликса, а всё потому, что в его огромном доме с десятком спален, парочкой кабинетов, садом со скульптурами и бассейном теперь проводила время самая желанная из всех гостей. Появлялась она у ворот, когда часы показывали девять, а уходила уже затемно, и всё слушала-слушала-слушала, впитывала, точно губка, каждое слово, переспрашивала и уточняла, разве что в рот не заглядывала в по-ребячески непосредственной жажде прикоснуться к чему-то неизведанному.       Адриан был вдохновлён ничуть не меньше тяготеющей к новым знаниям Маринетт, а мысли, что при удачном стечении обстоятельств и безупречном воплощении всех его замыслов она вновь станет той, о ком он грезил с далёких четырнадцати, и вовсе приближали его к подобию эйфории. И экстаз этот был бы абсолютнейшим, не задавайся она слишком часто вопросами, на которые отвечать хотелось сквозь зубы.       – А усилить способности можно? Чтобы, например, отмотать время не на пять минут, а дольше.       Вот и сейчас её звонкий любопытный голосок прервал очередной экскурс в историю камней чудес. Да сколько можно мусолить жалкие змеиные способности?! О мёртвых, по правилам хорошего тона, следовало отзываться или хорошо, или никак, но конкретно этот мёртвый слишком упрямо стоял на пути. Адриан невольно скрипнул зубами. Не желала Маринетт угомониться и прекратить настырные попытки обернуть ход времени вспять.        – Способы прокачать себя у носителя талисмана есть, – строго и ровно заговорил Адриан, старательно отгоняя неуместные и даже злобные мысли, что мельтешили в голове из-за поверхностного упоминания Вайпериона. – Можно дольше оставаться в трансформации, если в тебе достаточно энергии. Можно видоизменить костюм, чтобы адаптироваться к любым условиям: к морозу, к воде да хоть к открытому космосу!       – А время? – не сдавалась Маринетт. – Те пять минут…       – Суть способности остаётся неизменной, – отчеканил Адриан, усаживаясь рядом.       Если по миловидному лицу и скользнула тень разочарования, она едва ли не мгновенно сменилась прежней глубокой задумчивостью. Маринетт и в целом выглядела день ото дня всё лучше – не в пример тому, что открылось взору на зимнем кладбище на похоронах Луки. Казалось, что даже её дух воспрял. Глаза поблёскивали, серый туман скорби, что прежде прятал их красоту рассеивался, и на Адриана всё чаще смотрели два безупречно чистых океана, по которым он безумно скучал каждый день из последних десяти лет. Не хватало им лишь красно-чёрного обрамления.        – К чему эти силы сейчас, когда угрозы нет?       Маринетт грациозным движением кисти расправила складки на подоле красного платья. Адриан почувствовал, как внутри него сжалась до предела пружина. Он уже в который раз видел этот благородный цвет не на насквозь фальшивой Лиле, а на своей Леди, и не мог оторвать взгляда.       Её хотелось коснуться: провести кончиками пальцев невесомые линии от виска через изящную скулу, тонкий подбородок к трепетной шее, чтобы через пару бесконечно долгих секунд позволить себе большее – нырнуть под ткань и обжечься о горячую кожу близ груди, что плавно вздымалась от глубокого дыхания. Сделать это хотелось чертовски сильно – до невозможности держать ни нуаровское, ни человеческое вожделение в узде.       Маринетт с каждым новым вопросом, что не касался игр со временем, всё больше походила на себя настоящую. Казалось, зажмурь Адриан глаза, открой их вновь, и перед ним на диване в гостиной собственного дома окажется... она. Та самая, что не давала спать долгими одинокими ночами, то и дело приходя в коротких, но таких ярких снах, что единственным спасением после них были неподобающие занятия в душе и поиски случайных любовниц в увеселительных заведениях на следующий день. Долго же Адриан порицал себя за неуместную похоть, долго же упрашивал подсознание прекратить эту невыносимую пытку, а теперь… устал и не видел ни одной причины скрывать свои намерения.        – Не все талисманы в надёжных руках, – он придвинулся ближе и накрыл ладонь Маринетт своей. – Нам нужно их вернуть. Нам с тобой. Вместе.       Он отчётливо почувствовал, как пальцы трепыхнулись, но руку не убрал.        – Вместе? – она переспросила, бледнея от робости. – Но я же не… героиня. Не одна из вас.       Были бы в распоряжении серьги… Всё бы сложилось иначе. Истинный Кот Нуар, что долгие годы дремал под оболочкой примерного Адриана Агреста, стремящегося подражать всем общепризнанным идеалам сразу, давно уже не подросток и не стал бы терпеть отказ за отказом, смиренно ожидая снисхождения до собственной персоны.       Нет… Зачем, если можно перебрать все методы, а когда ни один из них не сработает, просто взять своё?       Просто. Взять. Своё.       Взгляд Маринетт метался от магического кольца к зашторенным окнам и обратно, никак не находя покоя, словно она чувствовала, что его рука сейчас поползёт дальше и совсем не по-дружески. Всё целомудрие исчерпалось неделю назад: в зале ресторана под магию саксофона и тонкий звон бокалов, в парке, окунувшемся в романтичный вязкий вечерний сумрак, в галерее и на уроке рисования, где Маринетт предстала деловой и предельно сосредоточенной, ровно как вторая, забытая ею ипостась.       – Ты одна из нас, – Адриан позволил себе сжать её пальцы. – И я тебе это докажу.       О его кольце Маринетт уже знала и на выглядывающего из угла Плагга смотрела без откровенного беспокойства, но стоило ему перевернуть её ладошку и возложить на вспотевшую кожу круглый кулон с капельками по кругу, как её зрачки расширились настолько, что оттеснили синеву к краю.       – Это… мне?       – Уверен, ты будешь неподражаема в новой роли, – Адриан силой сжал пальцы, заставляя Маринетт спрятать украшение в кулаке. – Попробуешь?       Кого он пытался обмануть? Одна, лишь одна из всех земных девушек была неподражаема, лишь одна заставляла кровь кипеть, а разум разрываться салютами. Лишь одна… По-прежнему недосягаемая, хоть и прятавшая несмелую улыбку на расстоянии вытянутой руки.        – Сейчас? – голос Маринетт дрогнул.       Дрожали и руки, что никак не могли вслепую одолеть застёжку цепочки.       – Позволишь?       Адриан ловко перехватил украшение одной рукой, а другой разделил на пробор россыпь густых тёмных волос. Маринетт повернулась спиной и невольно, а может и осознанно, чтобы прядки не путались, а волоски не лезли к замку, скрутила их в жгуты, имитируя два низких хвостика. Боже, и почему он раньше не замечал эту самую причёску? Голову вскружил едва уловимый запах шампуня. Что это за сладость? Ваниль… Нужно купить такой же… Но сначала…       Адриан чуть наклонился и постарался как можно бесшумнее вдохнуть аромат, что взбудоражил его за долю секунды. Снова пришлось стиснуть зубы, но уже не от раздражения, что вызывали вопросы не о нём, а от рвущегося изнутри желания сорвать к чертям это красное платье и заодно избавить себя от мучительно тесных брюк. Он бы даже в спальню не пошёл, хоть его Леди и заслуживала, как истинная принцесса, пуховых подушек да балдахинов, а взял бы своё прямо здесь без поцелуев и прелюдий, не размениваясь на пустяки.       – Всё? – голос Маринетт прервал опасные мысли.       Адриан ловко щёлкнул крошечным карабинчиком, не рискнув спуститься к молнии, хотя пальцы жгло.       – Готово, – отчитался он, силясь успокоиться.       Что-то он не на шутку разошёлся со своими неуёмными фантазиями. Адриан развернулся полубоком, чтобы скрыть физические следы размышлений, на которые не поскупилось тело, и прокашлялся.       – Можем начинать.        В трансформации Маринетт была… мила, но не более. Серый костюм очертил стройную талию, розовые полоски подчеркнули женственные изгибы, игривая причёска привнесла в образ долю задора, но перед глазами так и стояли синие глаза в прорезях красной маски да два хвостика, с которых так отчаянно хотелось стянуть ленты.       – Тебе нужно имя, – напомнил Адриан, между делом разминая шею. – Плагг, когти!       – Пусть будет, – Маринетт выждала, когда зелёное сияние угаснет, – Мультимаус. Я же могу… разделяться, верно?       – Да, верно, – кивнул теперь уже Кот Нуар. – За дело?       За забором особняка можно было разгуливать хоть нагишом, хоть в магических костюмах – ни единая живая душа сюда не смела заглянуть, а вот за пределами герои рисковали оказаться замеченными, поэтому и пробирались крышами.       Единение с Плаггом воспринималось как высшая степень наслаждения. Кот Нуар мчал вперёд, ловко прыгал через дымоходы и уклонялся от вырастающих на пути антенн и, казалось, впервые за долгие десять лет дышал без неподъёмного груза на плечах и оков на груди. Он стал собой, лучшей версией себя, единственно правильным вариантом, тем, кому чужды глупые запреты, тем, кто мог безнаказанно нести хаос в этот слишком правильный мир и разрушить эту грёбанную педантичность.        – Успеваешь? – он остановился и обернулся, на спешащую к нему со всех ног мышку.        – Стараюсь как могу.        Она обмахнула лицо ладонями и упёрлась руками в колени, стараясь перевести дух. Тяжело ей давался этот бег на высоте, но она храбрилась: даже улыбалась, только улыбка выходила не то усталой с непривычки, не то тоскливой от… Об этом не хотелось думать.       – А дальше что?        Мультимаус выпрямилась, демонстрируя полную готовность. В её глазах мелькнул огонёк жажды окунуться в новый мир, привнести в него нечто ценное, и Адриану на миг даже почудилось, что маска на лице осветилась красным.       – Будем делать добрые дела, миле… – он осёкся и мотнул головой, – Мультимаус. Но тайно. У тебя это легко получится.        И завертелось. Началась новая эпоха. Адриан и не думал, что из него мой выйти настолько толковый учитель. Или же это прилежность ученицы делала своё дело?       В работе Мультимаус оказалась хороша, хоть некоторые её идеи и звучали странно. Прежде никому из героев не приходило в голову пробираться в детские больницы и оставлять для маленьких пациентов раскраски с карандашами. После они прибирали мусор в лесах пригорода, попутно ругая между собой людей за свинство, чинили поломанные неизвестными вандалами турники на уличных спортивных площадках и даже умудрились, не выдав себя, спугнуть грабителя, что вознамерился обокрасть ювелирный.       Маринетт в облик Мультимаус вжилась легко, едва ли не играючи, будто тело помнило, что она уже была ей в прошлом, но говорила мало, строго по делу, без невнятного лепета, без ноток сомнений, без слегка истеричных колебаний на пороге принятия решений и прочих симптомов эмоциональной неуравновешенности. Она поражала предельной собранностью и концентрацией, которые прекрасно компенсировали слабую пока ещё технику прыжков и недостаточную скорость перемещения. В такие моменты она вновь до болезненных судорог в груди напоминала Леди Баг, и Адриан с трудом давил в зародыше мысль вытащить из сейфа старые фотографии героини в красном.       Они осели на пустынной смотровой площадке Эйфелевой башни, когда линия горизонта, что с такой высоты прекрасно просматривалась, несмотря на разросшиеся всюду жилые кварталы, окрасилась в нежную смесь пронзительно-голубого и розового с проблесками золота.        – Красиво, – проговорила Мультимаус, пряча изнеможение за восхищением.       Кот Нуар проиграл очередной бой с голосом разума, снова представив на милом лице аксессуар цвета крови. Полно! Он устал быть единственным героем. Ему нужна напарница. Ему нужна Леди Баг. Та самая героиня, которую он до потери себя самого любил и которой готов был преклоняться. Его любовь к ней была крепче стали и острее лезвия клинка. Его любовь могла разить наповал. И он намеревался овладеть этим оружием.       – Хочешь, научу кое-чему? – Кот дождался утвердительного кивка и продолжил. – После завершения миссии мы всегда делаем вот так.       Он вытянул вперёд кулак, ожидая от своей напарницы ответного действия, и прикрыл глаза, не желая омрачать зарождающуюся в глубинах сознания фантазию реальностью, что была в целом неплоха, но чувства глубокого удовлетворения даровать не могла. И ровно в ту секунду, когда его костяшек легонько коснулся миниатюрный женский кулачок, в груди взорвалась вспышка. Даже в паху стрельнуло, до чего реальным получился нарисованный собственными мыслями образ.       – Получилось, – прошептал Кот.       Жалел он в эту минуту лишь об одном: что даже эта фантомная, придуманная им Леди сейчас упорхнёт и оставит его наедине с собой и своим вожделением.