Глава 20. Погибель свободы

Серая ночь, в окнах дымит рассвет,

Солнце взойдет, а может быть больше нет.

Ночь без любви, 

Пусты 

Между людьми мосты,

Нет ничего, есть только ты…

Песня о свободе/ДДТ

      – Маринетт? Что ты…       Вот ведь парадокс: пригласив в свой дом вымокшую, замёрзшую и явно чем-то расстроенную девушку, Адриан меньше всего ожидал увидеть её на пороге спальни, потому и удивления не скрыл.       Сна было ни в одном глазу. Мысли об очередной ночи под одной крышей с Маринетт-Леди Баг расслаблению не слишком способствовали, потому и шуршание в коридоре он распознал сразу, и двери распахнул ещё до того, как гостья успела постучаться. Он хотел было рвануть на кухню за порцией кофе для ночных разговоров и завалить её расспросами, ведь выглядела она не лучшим образом: халат завязан криво, волосы так и не высохли толком да ещё и спутались на концах, глаза лихорадочно блестели, а щёки горели странным нездоровым румянцем.        – Ты-ы… не заболела? – забеспокоился Адриан, отступая на шаг назад и тем самым позволяя гостье пройти в спальню. – У меня было что-то от головы… Сейчас поищу.       Он уже метнулся в сторону тумбочки, где с последней его болезни так и остался неизрасходованный внушительный запас всяко-разных лекарств, когда его остановили женские пальцы, ухватившиеся за локоть – тонкие, бледные, дрожащие и одновременно с этим такие сильные, что казалось, сустав вывихнут или как минимум заставят чёрный шёлк пижамы затрещать по швам при попытке вырваться. Стоило им зажать ткань, как где-то вдалеке заворчал гром. Адриан в этом буйстве стихии отчётливо распознал предупреждение.       Он оцепенел. Нет, на пижаму по цене смокинга ему было решительно всё равно. Беспокоила его сейчас слишком уж нервная хватка Маринетт.       Он привык, что дрожь стала верной её спутницей. Её пальцы подрагивали и когда она поднимала бокал кальвадоса, и когда разглядывала талисман мыши, а стоило ей разблокировать телефон и уткнуться взглядом в снимок, где она в лаконичном белом сарафане сжимает одной рукой букетик пионов, а другой гладит по щеке новоиспечённого мужа, от навсегда застывшей улыбки которого у Адриана теперь неизменно ходили желваки, так вообще начинали трепыхаться, как листья на ветру, но сейчас всё было иначе. Не паника, не страх, не боль – отчаянная попытка спасти себя от холода огромного нелюдимого мира читалась в её касании.        – От бессонницы то… тоже есть…        Его слова потонули в громовом раскате. Он медленно обернулся и снова вперил взгляд в спутанные пряди, обрамляющие плечи. Маринетт отпустила руку. В уме вертелось одно правильное решение – убедить её всеми правдами и неправдами поспать. Таблетки, чай, сказка на ночь – все средства хороши, лишь бы не видеть больше этих хаотично мечущихся по пространству глаз.       – Не надо…        Её и без того тихие слова растворились в шуме ливня, что новым потоком обрушился прямо в окна. Адриану пришлось читать по губам – посеревшим и обескровленным, приоткрытым в попытке отдышаться. А спустя пару секунд он и сам с нескрываемой жадностью глотнул вязкий воздух, силой проталкивая его в лёгкие.       Тонкий женский халат соскользнул вниз и лёг на паркет, открывая взору безупречную наготу. Одурманенный Адриан отшатнулся, но Маринетт сделала решительный шаг вперёд, обвила его шею руками, поднялась на цыпочки и потянулась к губам. Он обжёгся её горячим дыханием, уловил сладкий аромат шампуня и почувствовал льнущее к нему податливое тело.       Что. За. Чёрт?       Она тянула его в бездну, смело скользя языком всё глубже. Она выводила на его спине замысловатые узоры своими безукоризненными пальчиками и крушила все мыслимые и немыслимые преграды. Жаждал ли Адриан ответить на сей порыв взаимностью? О, да… Мог ли позволить себе без оглядки переступить через моральные принципы?.. Существовали ли они в реальности или лишь рисовались в голове под тенью чужих неодобрительных взглядов?       Манящее тепло и бьющая наотмашь сладость кричали, что нет больше в мире никакой морали. Есть он и она.       Его Леди. Леди, которая его… хотела.       Мир закружился и с треском распался на красно-чёрные пятна. Адриан ответил на поцелуй. Губы с привкусом ванили он смял так жадно, словно вожделел обладать ими каждый день своей прежней никчёмной жизни.       Маринетт могла сворачивать свою программу соблазнения – прямую, как пуля в лоб. Теперь Адриан вёл её за собой, целовал до раздирающей боли в груди, позволял себе и ей пару скудных порций кислорода и снова набрасывался, боясь теперь одного – задушить свою Леди ласками. Но все печати были сорваны, а все рычаги, что могли затормозить, замедлить, укротить пыл, и вовсе вырваны с мясом.       В его руках горел огонь. И имя этому огню – Леди Баг. Живая легенда, возрождающаяся, как феникс из пепла.       Небо одарило спящий город очередным зловещим раскатом. Ночную мглу напополам разрезало светящееся остриё молнии. Маринетт прижалась ещё крепче, а Адриан продолжал напористо исследовать её рот, чувствуя, что с её поцелуями в нём самом разгорается огонь, который прежде был подвластен только Коту Нуару.       Не зря…       Не зря он столь скрупулёзно и педантично закладывал кирпичики в сваи моста к своей Леди. Теперь остался последний шаг, и судя по тому, как судорожно дёргали женские пальцы пижамную рубашку на спине, она сама была готова его сделать.        Стоять на ногах дальше было физически невыносимо. Тело почти билось в конвульсиях. Маринетт ластилась, прижималась ближе и ближе, шумно дышала и, казалось, готова была сорваться на стон. В паху пульсировало, в мозгу истерически колотились донельзя непристойные мысли: как ей овладеть, где ей овладеть, поставить её на колени или…       О боги, её дрожь сводила с ума.       Адриан оторвался от губ и припал к шее, развернулся вместе с Маринетт и сделал первый шаг к кровати. Дьявол! Если она продолжит царапать его спину, ни до какой кровати они не дойдут. От соприкосновения с её кожей можно было заработать парочку ожогов, но Адриан не боялся ничуть. Он продолжал теснить свою ночную обольстительницу к постели и между делом ввязался в нелёгкую борьбу с пуговицами, обтянутыми шёлком.       Будь они прокляты, эти дизайнерские изыски! Петельки не поддавались, руки тряслись, губы покоряли цель за целью, оставляя влажные дорожки то на точёных скулах, то на висках, то вдоль линии челюсти, чуть задевая шею, и отправлялись на поиски новых трофеев. Вынудив Маринетт чуть повернуть голову, Адриан облизал хрящик уха, прикусил мягкую мочку и гневно зарычал, не найдя там серёжек. Снова картинку перед глазами заполонили красные с чёрным штрихи, словно какой-то полоумный художник размашисто орудовал кистью, пытаясь весь мир утопить в этих двух цветах.       Он и был тем художником.        Гром гневился уже не вдалеке, а ровнёхонько над крышей особняка, но Маринетт была так близко, что он не заглушал её сбитого дыхания. Она сделала крошечный шаг назад и тут же вцепилась в его плечи, чтобы не оступиться.       Боже, как она прекрасна…       Зажмурилась, запрокинула голову, открыв тонкую шею, безропотно позволила Адриану припасть к ней губами и почувствовать пульс, лишь чуть вскрикнула, когда он, не удержавшись от соблазна, оставил на молочной коже, покрытой мелкими мурашками, багровую метку. И вторую рядом с ней. И третью чуть в стороне. Что за божья коровка без пятнышек? С этой россыпью засосов, усыпавших и плечи, и ключицы по мановению его губ, Маринетт стала в высшей степени совершенна, и Адриан восхвалил небеса, что она явилась ночью, когда он в пижаме. Брюки от такого напора разбушевавшейся плоти уже давно треснули бы по швам.       Новый раскат грома чуть отрезвил, не дав спуститься с ключиц к груди, и Маринетт глухо простонала от внезапно прервавшихся ласк, но Адриан вёл ожесточённый бой с застёжками и целовать теперь мог лишь поверхностно, скользя влажными губами и изредка покусывая.       Пронзительный всхлип, едва не переросший в крик, заставил нервы сдать окончательно. Последняя пуговица от резкого рывка ткани в разные стороны улетела куда-то на пол. Адриан мысленно послал и её, и швей с особенно крепкими, не в пример его нервам, нитками ко всем чертям и принялся стягивать с себя штаны.       Секунды показались ему мучительно долгими, но стоило плоти оказаться на свободе, как возбуждение накрыло с новой силой. Не теряя времени даром, он поймал ладонь Маринетт, накрыл ею член и почти взвыл, когда она обхватила его поплотнее. Она что-то шептала, было не разобрать, но какое это вообще имело значение, если они оба обнажены и готовы дать друг другу желаемое?       Изнывая от нетерпения заполучить свою Леди всю целиком и без остатка, Адриан потянулся рукой вниз, чуть подтолкнул её бедро в сторону и коснулся промежности. Горячо. До безумия горячо. Маринетт впилась ноготками в его плечи. Её шумное дыхание сейчас расценивалось не иначе как песнь сирены, и он совсем не прочь был нырнуть навстречу опасным рифам.       Прострелы в паху сменились едва ли не давящей болью, и даже нагота не спасала. Хотелось перемотать прелюдию и, отключив разум полностью, перейти к основному действу. Да кому вообще нужна эта жуткая тягомотина, когда можно оставить невинные шалости для недотрог и наслаждаться сполна? Разве могли остаться хоть малейшие сомнения в готовности при столь отважной инициативе?       На миг Адриану показалось, что Маринетт попыталась свести ноги. Дьявол их побери, эти рефлексы! Её движение он быстро пресёк ладонью. Нет пути назад.       Он припал губами к аккуратной груди, что вздымалась от возбуждения неритмично и дёрганно, обвёл напряжённым кончиком языка вокруг соска и тут же прикусил торчащую вверх бусинку. Прежде податливое тело сжалось подобно пружине, но быстро обмякло вновь.       Разные партнёрши попадались Адриану: одних заводили грязные словечки, другие млели от банально-нежных, заведомо лживых комплиментов, третьи, как та из бара, которой он представился как яхтсмен и маркетолог Эмильен, не против были проверить себя на прочность и вообще прекрасно обходились и без ванильных соплей, и без пошлых ругательств. И все как одна готовы были кончить от одной лишь мысли, что постель они делили с кем-то влиятельным и состоятельным.       О Маринетт он не знал ничего и выяснял её предпочтения прямо сейчас путём проб и ошибок, который очень бы хотелось сократить. Решив, что ласки груди точно попали в чёрный список, он снова сконцентрировался на промежности и вновь едва не обжёгся, но не от сверхтемпературы, а от нестерпимого, неотвратимого желания войти в неё. Она всхлипнула и прикусила краешек нижней губы, пропуская в себя сразу два пальца. Адриан, дорвавшийся наконец до капелек желанной влаги, и сам протяжно простонал. Боже, если там для пальцев восхитительно узко, то что будет с членом?..        Следующий шаг в сторону кровати стал резким и напоминал скорее удар на ринге, нежели мягкое приглашение разделить ложе. Маринетт рухнула спиной вниз. Она прогнулась в пояснице, когда Адриан продолжил движения пальцами, чуть ускорив темп, и зажмурилась сильнее прежнего, стоило ему добавить третий палец. Как же удачно он этой ночью не погасил свет! Иначе упивался бы этим восхитительным зрелищем лишь в редкие мгновения, когда спальню освещала очередная вспышка молнии, столь же внезапная как порыв гостьи переступить черту, столь же опасная, как Леди Баг, взявшая след противника.       Адриан силой, до хруста в собственных пальцах, стиснул ягодицу Маринетт свободной ладонью. Тонкие волоски на её предплечьях встали дыбом от смелого касания. Столь нетипичная реакция на набирающие обороты ласки взбудоражила похлеще откровенно неприкрытых стонов и влажных трусиков, к которым Адриан привык.       Но нет, он более не нуждался в этих клишированных пошлостях. Он жаждал лишь робкой покорности и тотального безмолвного подчинения. Лишние рассуждения о прошлых похождениях отбросились сразу, как только он навис над Маринетт. Головка ткнулась в её бедро, и Адриан почти заскулил от разряда тока, пробившего прямиком по налитой кровью плоти. Невыносимо. Он вытащил пальцы, освобождая место для члена, и задержал дыхание в предвкушении, но почувствовал неловкое движение под собой.       – Адриан… Защита… – пролепетала Маринетт, пытаясь между словами выровнять дыхание.       – Нам не обязательно.       Член уже соприкасался со входом, и Адриан готов был выпустить внутреннего кота на свободу. Руки крепко сжали женские бёдра, не позволяя свести ноги. Не хотелось возводить никаких преград, пусть даже самых тончайших. Он жаждал чувствовать всю партнёршу до последней клеточки. Хотел вести, принимать решения, контролировать – властвовать. Где ещё в их паре он выбьет для себя главенствующую роль, если не в постели? Когда ещё, если не сейчас, когда его Леди мягка и покладиста?       – Нам обязательно! – прорычала Маринетт, будто собрав воедино последние крохи самообладания.       Она приподнялась на локтях и на миг распахнула веки. Глаза её сверкнули так грозно, что Адриан вздрогнул. Обязательно… Обязательно! Пока он воевал с прорвавшимся сквозь эндорфиновый туман голосом разума, она снова зажмурилась.       Странная причуда. Обычно девушки смотрели на его рельефный торс с нескрываемым восхищением, а стягивая своими наманикюренными пальчиками боксеры и вовсе иногда присвистывали. А Маринетт… не интересно? Но как же лебезили в своих подхалимских речах девицы с тонной макияжа! Недовольно рыкнув, он отпустил женские ягодицы и с ненавистью к изобретателям контрацепции шагнул в сторону тумбочки.       Чтобы окончательно вытолкнуть из головы неуместные размышления и подкинуть дровишек в костер похоти, он снова припал губами к тонкой шее, в аккурат туда, где уже красовались оставленные им засосы. Боже, ему никогда не надоест их оставлять. Придется подарить Маринетт дизайнерский шарфик.       Удостоверившись, что её сбивчивые слова трактованы верно, она снова рухнула на простыни, демонстрируя полную готовность. Её руки больше не дрожали. Теперь тремор настиг Адриана. Коварный презерватив не поддавался, злосчастная фольга скользила меж пальцев, и разрывать треклятую упаковку пришлось зубами. Казалось, он впервые в жизни хотел так яростно, предельно ясно осознавая: он или войдет в неё сию секунду, или умрет – рассыпется пеплом, разлетится по воздуху, не оставляя от себя ничего. Смерть этой ночью в его планы не вписывалась.       Одолев наконец латекс, он надавил головкой на вход, выждал бесконечную секунду, протиснулся весь целиком разом и уже приготовился вкушать крышесносное удовольствие от обладания самой прекраснейшей из прекраснейших особей этой вселенной и всех других миров, но с головой окунулся в… эфемерное горьковатое чувство, похожее на разочарование.        Та самая узость, которая совсем недавно вызывала восхищение, сейчас благодатью не казалась. Стенки, что до одури манили упругостью и жаром, дарили вовсе не усладу, а скорее болезненность. Адриан мысленно отругал себя за отсутствие смазки. Заветный флакончик сейчас решил бы столь деликатную проблемку. Впрочем, прошлые любовницы никогда не жаловались на его мастерство. Это значило лишь то, что с Маринетт придётся повозиться чуть подольше. Немудрено: пока он наслаждался случайными связями, она прозябала в одиночестве. Пора исправить это досадное недоразумение и показать своей Леди, чего она на самом деле достойна.       Привыкнуть к давлению оказалось делом нескольких секунд и пары размашистых толчков. Мозг ещё подкидывал телу импульсы, находясь на грани полного отключения, и между шальными мыслями вспыхнула новая теория. Не просто так Маринетт старательно закрывала глаза. Адриану и самому пришлось на пару мгновений прибегнуть к этой маленькой хитрости дабы не кончить скоропалительно от вида милого личика с чуть сведёнными бровями и закушенной нижней губой.       Нет, нельзя не смотреть. Даже тонюсенькие ручейки слёз, пролёгшие по щекам, подчёркивали её шарм. Она даже возбуждалась не как все. Прелестная, волшебная, соблазнительная… Недосягаемая прежде девушка-мечта теперь в его руках и в его постели. Теперь вся его.       Он двигался резко, буквально выколачивая из её трепещущего тела стоны, и чем жалобней она звучала, тем сильнее хотелось пуститься во все тяжкие. Его отяжелевшая ладонь легла на её шею, большой палец упёрся в подбородок. Другая рука продолжала безжалостно мять ягодицу. Член вгонялся до самого основания, до хлопающего звука единения тел, до мелькания вспышек сквозь опущенные веки.       Божественная, восхитительная, такая хрупкая и беззащитная, такая открытая, такая… его.       Сама Маринетт почти не шевелилась. Лишь плечи её подрагивали в такт фрикциям. Лишь новые капли слёз бежали по лицу и скатывались дальше по шее, повторяя дорожки вен. Она попыталась было накрыть ладонью промежность, но Адриан в такие игры сегодня играть не планировал. Что за дешёвые фокусы с самоудовлетворением, когда в её распоряжении был мужчина из плоти и крови? Что за смехотворное стремление приблизить кульминацию, достичь которой можно гораздо более приятным способом? Он перехватил тонкие запястья и завел руки Маринетт за голову, вынуждая её ещё сильнее прогнуться и глубже насадиться на член.        – Блять… «Великолепно».       Она великолепна. В ней великолепно. Даже эту некую инертность, что легко объяснялась и жизнью без плотских утех, и в целом отсутствием интимного разнообразия, Адриан умудрился обернуть в свою пользу, безраздельно решая, что допустимо, а что нет. С его подачи Маринетт обзавелась ещё парочкой багряных меток на груди, по его воле развела ноги пошире. И по его же приказу развернулась на четвереньки, падая лицом в подушку. Ну разве можно было сдержаться и не шлёпнуть по этой соблазнительной заднице? Разве был хоть один резон поосторожничать и не вогнать во всю длину член, впившись пальцами в изгибы талии?       Смена позы развязала руки, и теперь Адриану даже усердствовать было не обязательно. Стиснув ягодицы покрепче, он насаживал Маринетт на себя, наслаждаясь долетающими до слуха сквозь шум дождя отрывистыми стонами. Да что за удача такая?! Извечная скромница тоже любила пожёстче? Или же?.. Точно! Вот он – простой, как дважды два, способ достучаться до Леди.       С глубоким гортанным рыком Адриан повалил девушку на живот. Она заёрзала под ним. Пыталась заёрзать, насколько это было возможно, будучи вдавленной в матрас крепким мужским телом. Он собрал спутанные волосы и стянул их в узел, чтобы ничто не мешало ему любоваться прекрасным лицом на пороге оргазма, и снова с её губ сорвался тихий скулёж, доводящий его до исступления и заставлявший аккумулировать в себе невиданную мощь.       Адриан видел – Маринетт снова попыталась помочь себе рукой, но на этот раз противиться не стал. Эта ночь ему виделась бесконечной, и он ещё не раз докажет ей, что пока он рядом, для истинного удовольствия ей не нужны пальцы, а пока, как истинный джентльмен, он готов был пойти на эту маленькую уступку.        Пространство стало глупой философской выдумкой. Единственное, что сейчас существовало и имело хоть какое-то значение – слияние тел. Адриан чувствовал, что готов взорваться, и старательно себя замедлял. Сначала она. Леди вперёд. Он даже не прочь был заменить её руку на клиторе своей, раз уж попытки выудить из себя оргазм успехом не увенчались, как Маринетт напряглась под ним всем телом. Чуть приподнявшиеся ягодицы ударились о пах. Всхлипы, стоны, хриплое дыхание, бессвязный шёпот – всё смешалось, сплелось, запуталось и растворилось в шорохах дождя за окном.       – Хорошо? – прорычал Адриан, прикусывая кожу на шее у самой кромки волос.        Ответа не последовало, но тело кричало о том, что Маринетт застыла в шаге от сладкого беспамятства.        – Хо-ро-шо… – протянул он, уже не спрашивая, а по слогам смакуя первую победу.       Маринетт вскрикнула, вцепилась скрюченными пальцами в ткань простыни, застонала как-то особенно протяжно и громко. Член сжался от пульсации её стенок.       Безумие…       Гроза, что терзала город присмирела, и в установившейся тишине чётко прозвучали изречённые женским голосом слова:       – Я люблю тебя…        Искусанные в кровь губы снова замерли. Надрывный выкрик прострелил сознание, заставил стрелки часов вздрогнуть и остановиться, а самого Адриана – крупно задрожать от нахлынувшего экстаза. Он сильнее стиснул хрупкие плечи, позволил себе громко прохрипеть в такт постанывающей под ним Маринетт и наконец обмяк с одной лишь мыслью – никогда прежде путь к кульминации не был столь головокружительным. Всё, что с ним случалось раньше, стёрлось в невесомую пыль.       –...люблю, – перешла на шёпот Маринетт, и прекраснее этих звуков ничего не было, – Лука…       А дальше сам мир потерял всякий смысл. Можно было списать услышанное на искусную слуховую галлюцинацию, но Маринетт продолжала комкать простыни, шептать ненавистный набор букв и, казалось, расплакалась сильнее прежнего.       Если бы чужое имя произнесла одна из десятков безликих девиц, что согревали постель Адриана промозглыми ночами и знали его настоящего, а не одну из надетых любопытства ради масок, он бы распрощался с ней с последним звуком этого самого имени. Но он всем телом чувствовал дрожь своей Леди, потому лишь сильнее стиснул её в объятиях и кончил, старательно отгоняя от себя назойливые мысли о цене и ценности свершившейся близости.

***

      «Больно… Как же больно…»       Маринетт, оставив Адриана в постели наедине с его бешено колотящимся сердцем, спряталась от всего мира в душевой кабине, прислонилась лопатками к ледяной стенке и сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. На языке и губах осел железный привкус крови.       Изнутри саднило и жгло, точно то был не секс по обоюдному желанию, а зверская пытка. Беззащитная мышь угодила даже не в мышеловку – прямиком в когтистые лапы. Она пришла за поддержкой и теплом, а получила… справедливое наказание. А что ещё могло причитаться той, которая вот так легко способна предать свою любовь?        – Шлюха! – едко выплюнула Маринетт и залепила самой себе пощёчину.       Боль почти не ощутилась, и она с размаху ударилась затылком о стенку кабинки. Слёзы не прекращали литься с того самого момента, как Адриан перестал держать себя в руках, только теперь в уединении без свидетелей превратились из тонких, едва живых ручейков в полноводные реки, коим нет ни конца ни края. Мышцы гудели, в ушах до сих пор звучал устрашающий рык, с которым Адриан мучил её, упиваясь полным бессилием.       Сама виновата. Сама пришла. Сама решила, что чужое тело станет спасением, а сейчас могла сполна любоваться собственным – истерзанным и опороченным. И никому больше не нужным.        – Блядь!       Руки наобум потянулись к крану, открывая на полную мощность горячую воду. По телу зазмеились извитые струйки, тщетно силясь смыть всё плохое. Маринетт будто и не чувствовала невыносимого жара, подставляла заплаканное лицо, дрожащие ладони и изуродованную отметинами шею под обжигающие потоки, надеясь отыскать хоть что-то живое внутри.       Напрасно.       Её свобода, что ещё вчера теплилась в душе крохотным огоньком, умерла этой серой ночью. Умерла с первым же раскатом грома. С первым же поцелуем, которыми ей вздумалось лечить рваную рану на сердце.       – Ненавижу грозу… – пробормотала Маринетт, захлёбываясь льющимся сверху кипятком. – Ненавижу себя…       Впервые в жизни за собственный оргазм было совестно настолько, что если бы осталась хоть капля сил, она нырнула бы в джакузи, скучающее по соседству с душевой кабиной, с одной лишь целью – больше никогда не выныривать на поверхность. Но тело точно окаменело. Маринетт зажмурилась, мечтая снова увидеть родное лицо, которое помогало ей не заработать шизофрению в последние полчаса.       – Лука… – проскулила она, как только сквозь зловещий мрак проступила лазурь глаз. – Прости… Прости меня.       Она заслуживала не прощения, а казни. Хотелось смыть с себя грязь, но отпечатки чужих властных пальцев въелись столь же сильно, сколь и уродливые кровоподтёки. Кипяток не справлялся. Вот бы содрать с себя кожу заживо…       Покачиваясь, с трудом шевеля свинцовыми ногами и оставляя за собой лужи на кафеле, Маринетт добрела до полочки, сорвала с крючка мочалку, по неосторожности нарушив стройные ряды всевозможных флакончиков и тюбиков, захватила бритву, всё той же шатающейся походкой вернулась в душ и снова очутилась в непроглядном плену пара.       Как в темнице.        – Ненавижу, – шептали губы, пока руки нещадно тёрли мочалкой кожу на груди до красноты. – Ненавижу… Ненавижу!       И ненависть эта была куда горячее, чем льющиеся вниз потоки воды.       Забыться не выходило. Лицо Луки, особенно печальное, представлялось ей отчётливее прежнего, но удручающая реальность перекрывала мнимую радость от соприкосновения с плодом собственной фантазии. Тело больше ей не принадлежало. Этакая добровольная жертва всемогущему извергу. Плата, которой так боялась Маринетт.       Что теперь? Как отмыться, когда она насквозь пронизана чужеродной энергией, губящей последнюю добродетель? Когда пропахла чужим запахом, что отказывался сходить с кожи?       Руки отбросили мочалку и взялись за бритву. Лезвие проскребло по предплечью, не оставив и следа. Плохо. Слабо. Маринетт резко полоснула по подушечкам пальцев и дёрнулась. Струи воды, что стекали по животу и бёдрам, окрасились в алый.       – Ненавижу…       Она принялась царапать себя всюду, куда могла дотянуться. Шея, грудь, плечи – всё покрывалось тонкими порезами, из которых кровь сочилась так буйно, словно устала томиться внутри и только и ждала, когда сможет вырваться на волю. Маринетт барахталась в адской смеси отвращения к себе и абсолютнейшей немощности. Было противно и мерзко. Кровь вытекала наружу, а жилы тотчас же заполнялись желчью, что вполне могла бы разорвать изнутри на части и даровать покой, а если повезёт, то местечко в раю рядом с Лукой.       Горькая усмешка исказила лицо. Какой Лука? Какой рай?       Гореть ей теперь…       Мучения продолжались. Рука дрогнула, оставив на запястье новую болезненную рану. Лезвие с оглушительным лязгом рухнуло вниз. Следом на пол опустилась и сама Маринетт, позволяя горячей воде сгладить следы безумия.       Солнце, быть может, ещё взойдёт, но лучше бы новый рассвет никогда не наступал.