Глава 26. У всего есть цена

В груди гуляют сквозняки, 

Но только осень ни при чём

И не друзья, и не враги

И не простил, и не прощён.

Неторопливая любовь/Ночные снайперы

      Крупные тяжёлые капли падали на отполированный капот мазерати и отскакивали, распадаясь на мелкие брызги. До чего же капризным выдался сентябрь. Маринетт успела выглянуть из окна, пока Адриан разговаривал с братом. Тучи клубились где-то по правую руку и прекрасно маскировались под набирающий силу сумрак. Теперь, когда они уже мчали по продиктованному Феликсом адресу, небо заволокло полностью. Ни прорехи не осталось в мрачном щите из тяжёлых дождевых облаков.       – Лишь бы гроза не началась, – буркнула Маринетт и вытянулась, пытаясь разглядеть, сколько машин встряло перед ними на светофоре.       – Я люблю грозу. Ты… – Адриан помолчал, чтобы пронзительным звуком клаксона не заглушать собственную речь, и продолжил, – всегда приходишь ко мне в грозу.       – Ты можешь думать о нас? Разве это сейчас важно? – взвилась Маринетт.        Кому бы впереди Адриан ни сигналил, дело это не улучшило. Ливень нещадно топил улицы, бурные грязные потоки неслись по тротуарам и дорогам, вызывая совсем неожиданный для столь позднего времени коллапс, заложниками которого стали и простые работяги, и месье Агрест на своей люксовой тачке.       Маринетт скривилась, глядя в окно, и проводила сочувствующим взглядом промокшего до нитки велосипедиста-доставщика в ярко-жёлтом шлеме. Щуплый мальчишка старательно крутил педали, хоть плечи его едва не сгибались под тяжестью короба с чьими-то продуктами. Нечего себя жалеть! Вот кому точно хуже. А она что? Ехала в комфорте без риска для жизни, а из трудностей – только неуместная болтовня Адриана. Надо собраться, хотя бы ради друзей. Она порылась в сумочке, выбросила лишнюю на её взгляд пачку салфеток, выудила телефон и набрала номер человека, после звонка которого они и сорвались из дома в дождь.       – Феликс! – почти прокричала Маринетт, когда бездушные гудки наконец прекратились. – Как она? Мы едем! Слышишь? Мы в пути!       – Пока без новостей. Оперируют.       – Держитесь. Мы скоро.       Маринетт положила трубку, разочарованно уставилась в окно и мысленно обругала себя за ложное обещание. Быстро, конечно! Какое быстро, если они так и плелись за чёрным внедорожником, водитель которого тоже, наверняка, проклинал дождь и крыл нецензурной бранью автомобиль, за коим был вынужден тащиться? Кабала, из какой не выбраться.        – Мы так к утру приедем! – рявкнула Маринетт.       – Ну, не к утру, предположим, – Адриан неловко почесал кончик носа. – Ты утрируешь.       – К полуночи! Какая разница?! Мы нужны им!       – У тебя есть план получше, чем доехать на машине, пусть не очень быстро, зато сухими и без насморка на утро?       – О боги! – она натурально схватилась за голову, не выдержав этой патологической зацикленности на себе. – Какой насморк? Ты что, сопли потерпеть не в состоянии? Адриан! Кагами ранили! Мы не знаем, что с ней! Не знаем, что с ребёнком! Её мать на другом конце света. У неё только мы да Феликс, которому и самому нужна поддержка.        – Что ты предлагаешь? – как-то слишком устало и отстранённо спросил Адриан. – Пойми ты, что лишней паникой делу не поможешь. Я тоже переживаю, чтобы ты знала. Кагами – далеко не последний человек для меня в этом мире.       – Так сделай уже что-нибудь для неё! – сорвалась на отчаянный крик Маринетт. – Давай перевоплотимся и срежем путь крышами.        – Чтобы на нас снова напали?       Без толку! Маринетт проскрежетала зубами и силой сжала переносицу. Ни один из её аргументов впечатления не производил. Адриан продолжал упрямо сжимать руль и сигналить уже даже не внедорожнику, от вида запаски которого начинало подташнивать, а просто куда-то в пустоту. Его слова, если отбросить собственную излишнюю эмоциональность и гипертрофированную эмпатию, звучали более чем разумно, но уж таким человеком была Маринетт. Не могла она наблюдать за чужой бедой издалека.        Звонок Феликса грянул как гром и вмиг стёр не самые лучшие впечатления от стычки с нынешней владелицей магических серёжек, а слова, что он, сбиваясь и давясь, прошептал в трубку, и вовсе заставили мир встряхнуться.       Кагами ранили.       Подробностей выудить было попросту неоткуда. Феликс ничего связного не изрёк, но путём накидывания десятков самых разных вопросов, на большую часть которых он отвечал пронзительным «не знаю», удалось выяснить, что вечером Кагами вышла до ближайшего магазина и заодно подышать свежим воздухом перед сном, но не вернулась. Он уже собирался навстречу супруге, когда в дверь заколотился некто неизвестный, но судя по грохоту крайне взволнованный. На лестничной площадке обнаружилась соседка, которая удивительно быстро для дамы элегантного возраста, вывела хромающего и проклинающего трость Феликса на аллею ближайшего сквера. Там вовсю суетились люди в белых халатах и полицейской форме, но он на них не смотрел даже. Взгляд был намертво прикован к носилкам, на которые погрузили бледную как молоко Кагами. Левой рукой она держалась за живот, правую, обагрённую кровью, протягивала к мужу.        Полиция, конечно же, рьяно бросится выполнять свои обязанности, но что-то подсказывало Маринетт, что никаких свидетелей нападения никто уже не найдёт. Со слов Феликса, Кагами просто ударили ножом под рёбра. Не угрожали, не предупреждали, ничего не украли, не пытались надругаться – ничего. Лишь хладнокровный удар под сердце, где жил малыш, которому родиться было суждено ещё через полтора месяца. Так уж сложилось, что судьба невинного крохи решалась в эти самые минуты, когда Адриан толкался по пробкам, а Маринетт грызла ногти, пытаясь придумать, как поскорее оказаться в больнице. Она, плюнув на льющиеся с небес потоки, открыла окно и высунулась наружу едва ли не до пояса. М-да, застряли намертво.        – Слушай, – Маринетт зачесала мигом намокшие волосы назад и стянула их резинкой, чтобы не мешались, – если срезать вот тут дворами, – она ткнула в мутное стекло, – то минут через пятнадцать уже на месте будем. Просто быстрым шагом, без всяких магических сил.        То ли Адриан не выдержал её умоляющего взгляда, то ли подумал о брате, то ли распереживался о Кагами и малыше, то ли и вовсе признал свою вину за то, что проигнорировал угрозу, но эту просьбу Маринетт оспаривать он не стал, а вылез из тёплого салона под ледяной дождь следом за ней.       – Эй! – донёсся разгневанный мужской голос из-за спины. – А машину кто убирать будет?       Сосед по несчастью, что ожидал окончания дождя в пробке позади мазерати, довольным не выглядел. Не удивительно – и соседняя полоса, и парковка вдоль обочины были забиты до отказа. Но Адриан уже ступил на путь решимости.       – Эвакуатор вызовите! – крикнул он, сжав ладонь Маринетт и утянув её в переулок.       Расчёты оказались точны как швейцарские часы. Ровно через пятнадцать минут, вымокшие до нитки, они совершили последний рывок – взбежали по ступенькам крыльца больницы.       Оказавшись в холле Маринетт стойко проигнорировала желание плюхнуться на диванчик и закинуть в себя порцию кофе из аппарата. Всё потом. Нужно было найти Феликса.       Тот обнаружился этажом выше под дверями операционного блока, куда его вполне предсказуемо не пустили. Сидел Феликс прямо на плиточном белоснежном полу, в котором отражались яркие блики ламп, хотя скамейки для посетителей были за поворотом, и выглядел… как человек, до безумия переживающий за жизнь любимой и нерождённого сына. Плохо. Под глазами пролегли серые тени, губы дрожали, щека непроизвольно дёргалась без видимых на то причин, пальцы тряслись. Трость валялась рядом.       Маринетт, не размениваясь на приветствия и никому не нужные банальности, опустилась рядом и кивком поманила Адриана повторить за ней. Спрашивать ни о чём не пришлось. Феликс потёр глаза, взъерошил волосы, почесал шею, смахнул видимые только ему соринки с руки, словно не знал, как и куда выплеснуть нервозность, и заговорил:       – Они обещали сделать всё возможное…       – И сделают! – выкрикнула чуть громче чем следовало вести себя в больничных стенах Маринетт, обхватила Феликса за плечи и развернула к себе лицом, попутно отмечая, насколько легко он повиновался, точно ему было не важно, что происходило с ним. – Сделают! Верь во врачей. В Кагами, в сынишку. Всё будет хорошо.       Самой хотелось выть от бессилия. Всё будет хорошо… Надо же, какая банальщина! Совсем недавно эту же фразу говорила ей мама, когда сама она тоскливо разглядывала бледный потолок. Верила ли Маринетт оптимистичным прогнозам? Боже, конечно нет! Не верила и не хотела верить. Но сейчас в зелёных глазах напротив плескались огоньки надежды, и она продолжила говорить:       – Она у тебя сильная. И храбрая. Она поборется за себя, а уж за малыша тем более. Я не помню, но знаю, – Маринетт сжала холодную мужскую ладонь, что болталась как плеть, и стиснула её посильнее, чтобы привести Феликса в чувство. – Да, мы можем только ждать, но в наших силах решать, чем наполнить это ожидание. Хочешь кофе? – она суетливо огляделась и обратилась уже к Адриану. – Принесёшь?       – Эспрессо, – шевельнул серыми губами Феликс. – Двойной.       – И мне, – добавила Маринетт.       – Я быстро, – Адриан поднялся, отряхнулся и зашагал к лестнице.        Она проводила его тяжёлым взглядом и взмолилась небесам, чтобы у аппарата образовалась очередь или что-то другое задержало бы спутника, с которым они бежали вместе по мокрым улицам. Разделить боль Феликса отчего-то хотелось с глазу на глаз, точно Маринетт боялась быть предельно откровенной при Адриане, а что за поддержка такая, когда ты мнёшься и пропускаешь слова через мозг, когда они должны идти прямиком от сердца к сердцу? Кем они друг другу приходились, она так и не решила даже для самой себя. Не друзья, не враги… Никто. Даже мысли о его касаниях отзывались сквозняком в груди, выдувавшим последние крупицы тепла.       – Хоть какая-то конкретика есть? Что с ней? Какие повреждения? Прогнозы? Планы?       – Ничего, – Феликс сложил ладони домиком и ткнулся в них носом, отгораживаясь от внешнего мира. – Ни слова. Велели ждать. Как? Скажи мне, как? – он подскочил на ноги и принялся, чуть прихрамывая, бродить взад-вперёд, нарушая зловещую больничную тишину мерным стуком подошв и трости. – Мы даже имя не выбрали. Тяжело, когда одна бабушка видит в нём лондонского аристократа Бенедикта, а вторая – потомка самурая Мидзуно. Зачем я вообще отпустил её? Почему не пошёл с ней? Ей там больно, ей страшно, а я… ничего не могу сделать.       Глаза Феликса увлажнились. Щёки порозовели, и Маринетт сочла это неплохим знаком. Ещё немножко, и он выпустит из себя то огромное разрушающее чувство, что раздирает душу изнутри. Уж она-то знала.       – Я жалкий, да? – Феликс остановился у окна и ударился лбом о стекло.        – Нет… Нет! – Маринетт сию секунду оказалась рядом. – Ты тоже сильный. В тебе есть стержень, что так просто не сломать. Я видела!       – А-а… – протянул собеседник. – Наслышан… Память показывает тебе страшные сказки по ночам…       – Неважно это сейчас, – отмахнулась Маринетт, стараясь скрыть, что одно лишь упоминание сна подняло бурю, сейчас откровенно лишнюю. – Ты боец.       – Так почему я плачу как мальчишка?       По щекам Феликса и впрямь катились слёзы, такие же крупные и кристально чистые как капли по другую сторону стекла. Новое озарение сбило с ног – тому, кто шепчет слова поддержки, ничуть не менее больно. Дрянная была идея всех оттолкнуть, но пришло время исправиться, пусть и оказавшись по другую сторону.       – Потому что через слёзы мы выпускаем боль и помогаем себе пережить сложные времена.       Новые струйки солёной влаги бежали вниз по щекам, но Феликс их уже не прятал – не смахивал, не отворачивался, не скрывал лицо за ладонями. Маринетт казалось, что она достучалась.       – Вот увидишь, – она провела рукой по спине и удовлетворённо заметила, что напряжение начало спадать. – Глазом моргнуть не успеешь, как будешь восторженно хлопать в ладоши при виде первых шагов сына.       – Спасибо тебе, – он, не спрашивая дозволения, заключил Маринетт в объятия, немного помолчал и заговорил о другом. – Ну, а ты? Адриан смотрел на Кагами с таким умилением, словно сам уже готов стать отцом.       – Я… ни при чём тут, наверное… Я… Мы…       – Можешь сказать как есть, – строго проговорил Феликс. – Я не глупец. Прекрасно вижу, что пара из вас никакая, что бы там себе мой братец ни нафантазировал.        Нельзя к такому разговору быть готовой. Маринетт задрожала как осиновый лист, уже привычно впилась ногтями в ладонь и бросила взгляд на шрам, украсивший запястье, что теперь напоминал о пытке, которую Адриан именовал близостью и жаждал повторить.        – Ничего не выйдет, – прошептала она, пытаясь натянуть рукав пониже. – Я его люблю, понимаешь?       И Феликс, конечно же, с первого раза понял, о ком речь.       – До сих пор?       – До сих пор…       А как иначе? Любимые лазурные глаза виделись ей всюду: в ещё зелёной листве городских парков, в небе, и ясном, и сплошь укутанным облаками, и даже сейчас сквозь мутноватые разводы на окне она отчего-то видела очертания не себя и не Феликса, а Луки. Вещиц, что о нём напоминали, становилось всё больше. Браслет, крошечная божья коровка, испещерённые рядками букв стикеры из книги, письмо, из-за которого Маринетт рыдала на полу каюты, фотография-оберег и снимок с пронзительным посланием на обороте – всё это лишний раз доказывало, что муж из её жизни никогда не уходил. Она его чувствовала, и если поначалу эти странности пугали, то сейчас уже вселяли веру в лучшее. Вернуть бы ещё физическую оболочку. Извернуться бы, постараться… Впрочем, Феликс выглядел как человек, который мог помочь. Стоило воспользоваться задержкой Адриана.       – Я могу тебя кое о чём спросить? – Маринетт показалось, что собеседник был даже рад отвлечься, насколько в его положении вообще можно вести речь о радости. – О камнях чудес…       Феликс повертел головой. Свидетелей даже близко не нашлось. Видимо, в вечерние часы медперсонал не шнырял по коридорам, а все присутствующие в смене колдовали над попавшей в беду Кагами.       – Так ты поэтому своего недопарня спровадила? – он однобоко скривил губы. – Спрашивай. Но если не хочешь, чтобы он не к месту вернулся, напиши ему, что голодна. Он сочтёт магазинчик напротив недостойным столь высокопоставленной особы как ты, побежит в ресторан через площадь и закажет там три блюда на вынос, чтобы ты смогла выбрать. Ну, а у нас будет добрых полчаса на наши секретики.       Так и не сообразив, сарказм ли сквозил в речах Феликса, или разбитый горем парень говорил резковато, но серьёзно, Маринетт отправила Адриану сообщение с просьбой принести еды для всех них и, получив короткое «ок», за которым следовал приторный целующий эмоджи, снова обратила взор к окну, где по-прежнему рисовались воображением лазурные глаза, лучащиеся любовью.       – Я узнала, что произойдёт, если завладеть сразу двумя талисманами, – прошептала она, касаясь кончиками пальцев стекла.        Феликс выжидающе молчал, и Маринетт продолжила.       – Мне нужно вернуть серьги, но я слишком мало о них знаю. Ты… можешь помочь? Та, что их присвоила, уже вышла на нас. Но как мне её переиграть, если она во сто крат сильнее?       – Тебя только это беспокоит? – Феликс с горечью усмехнулся.        – А ты не выглядишь удивлённым, – пробормотала Маринетт.       Может быть, это переживания высасывали из него силы и лишали всех остальных эмоций, но больше верилось в то, что он, будучи человеком проницательным, догадался о её намерениях. Поражало другое – отсутствие каких-либо попыток отговорить или переубедить.        – Я не такая святая наивность как мой брат. Знаю, что ты задумала. И в какой-то степени, – он помассировал пальцами виски и протяжно выдохнул, – да что там, полностью тебя понимаю. Но слияние талисманов нельзя использовать ради личной выгоды. И ещё… Чем ты собираешься расплачиваться за своё желание?       – Расплачиваться? – эхом повторила Маринетт и замерла, гадая, какой момент упустила.       Не мудрено, времени-то было в обрез и читать пришлось по верхам. Что ещё за расплата? Цена желания? Чёрт, надо было догадаться, что где-то подвох. Должно быть, вытащить человека с того света и подарить ему продолжение жизни в этом мире не так и просто. Маринетт, хлопая широко раскрытыми глазами, уставилась на Феликса.       – У всего есть цена, – философски протянул он. – У жизни – жизнь. Ты готова её заплатить?       – Чья… жизнь? – Маринетт похолодела.       Её? Это было первым, что пришло в голову, ударив обухом по самому темечку и выбив без того зыбкую почву из-под ног. В чём тогда смысл? Разве что она выполнит обещание – вернёт Луку матери, сестре и всем-всем, кто его любил, уважал и ценил. Сердце радостно встрепенулось от осознания, что вновь вдохнуть в любимого жизнь реально, но тут же болезненно сжалось от новой мысли: если ей придётся уйти, то они так и разминутся, не проведя вместе ни секунды, ни даже доли секунды.       – Полагаю, любая, – прервал поток размышлений Феликс. – Моя сгодится. И если вдруг сегодня всё закончится плохо, то я буду даже рад…       – Замолчи!        Разгадав замысел собеседника, Маринетт бесцеремонно зажала ему ладонью рот, лишь бы жуткие слова не сотрясли воздух. Но воцарившаяся тишина всё же была прервана. Не пылкими жертвенными речами, не яростными попытками заставить хранить молчание, нет – дверь, ведущая в операционный блок, тихонько скрипнула, выпуская в коридор мужчину в белом халате. Маринетт и Феликс, синхронно повернувшиеся на звук, оставили тяжёлый разговор и рванули ему навстречу.       – Месье Фатом? – врач прочистил горло и протянул руку, но Феликс так упорно вглядывался в его лицо, что жеста не заметил. – Примите поздравления. Вы стали отцом. Мальчик. Ровно два килограмма и сорок шесть сантиметров. Крепкий малыш. Состояние стабильное. Полагаю, скоро вам разрешает его навестить.        – А… А?.. – Феликс глотал воздух ртом, не в силах произнести ни единого членораздельного слова.       Маринетт тоже почувствовала комок в горле, а ещё лёгкий укол вины за то, что выдворила Адриана, не позволив ему услышать хорошие новости из первых уст.        – Мы провели кесарево сечение. Да, роды преждевременные, и ребёнок проведёт какое-то время в реанимации, но не переживайте. Он в надёжных руках. Состояние вашей супруги тяжёлое, потребовалось переливание крови, но всё худшее позади. Угрозы для жизни нет.        Маринетт могла поклясться, что выдох облегчения, сорвавшийся с губ Феликса, был самым прекрасным звуком из всех, что она слышала за свою жизнь. Ни на какие реакции, кроме мелких кивков, он способен не был и вряд ли понимал услышанное, а может и вовсе уже ничего не слышал, и она старалась запомнить каждое слово, сказанное врачом, чтобы позже пересказать. И, как очень скоро довелось убедиться, делала это не зря.       – Вы выбрали имя? – спросил врач.       Феликс предсказуемо проигнорировал вопрос, растерянно таращась в пространство перед собой. Его губы, что вновь обрели природный розовый оттенок, чуть шевельнулись, но ответа не последовало. Маринетт легонько тряхнула его за кисть, чтобы вывести из ступора.        – Феликс, – она дождалась, когда тот повернёт к ней голову. – Доктор спрашивает, дали ли вы малышу имя.       – А… Нет… Да… То есть… Как вас зовут?       – Дидье, – ответил врач.       – Нашего мальчика зовут Дидье.       Голос Феликса не просто врезался в тишину, но и обрёл свойственную ему твёрдость. Маринетт почувствовала, как под её пальцами сжался и сразу же разжался кулак, а дальше попросту не смогла сдержать слёз. Казалось, этот невыносимо долгий и морально тяжёлый день наконец подошёл к концу.

***

      – Ты уверена, что хочешь к себе? – уточнил Адриан, щёлкая ремнём безопасности. – Столько пережили сегодня. Лучше бы вместе держаться.       «Ага, чтобы снова терпеть попытки меня напоить и принудить к сексу. Ещё чего!» – подумала Маринетт, но вслух озвучивать резковатые мысли не стала. Ссоры с Адрианом ей были крайне невыгодны.       – Уверена. Отосплюсь, разберусь с вещами и наберу тебя. Там и обсудим, как быть дальше.       – Еду хоть возьми. И зонт на всякий случай.       Маринетт обернулась на заднее сиденье, где сиротливо лежали два крафтовых пакетика с фирменным логотипом итальянского ресторана. План Феликса сработал на все сто – Адриан, минуя магазин, побежал в самое презентабельное заведение из всех, что усмотрел поблизости, но когда вернулся, нагруженный провизией, встретился с парой счастливых, пусть и заплаканных, лиц. Новоиспечённый отец покидать больничные стены отказался наотрез, поэтому Маринетт вернулась и буквально всучила ему как раз пригодившийся ужин, а сама чувствовала ещё более острую потребность побыть в одиночестве. Благо от вялых уговоров поехать-таки в особняк до сих пор удавалось отмахиваться.       Зонт тоже был ни к чему. Дождь стих, потоки воды прекратили литься по дорогам и тротуарам, а пробки словно по мановению волшебной палочки рассосались. До дома, где Маринетт снимала квартиру, доехали быстро. Уже открывая перед ней дверь, Адриан завёл прежнюю песню, но она сделала вид, что ничего не расслышала и специально погромче зазвенела связкой ключей.       Усталость знатно потрепала и тело, и нервы: мышцы гудели и хотелось лишь поскорее забыться беспробудным сном, совершенно не думая, что квартира эта давно перестала быть безопасным островком в мире, где на Маринетт и её близких объявлена охота. Разум подсказывал, что нужно сменить замки, а ещё лучше – жильё и паспорт, но сил хватило только на то, чтобы просунуть под дверную ручку зонт. Какая нелепица! Можно подумать, эта смехотворная преграда остановила бы того, кто возит людей по ночам на кладбище и вынуждает стоять на коленях возле могильных плит. Или нападает с колюще-режущим на беременных женщин…       Стоп! Маринетт напряглась. Не связаны ли эти события? Не один ли человек бесчинствует в городе? Не она ли?.. Нет-нет… Вздор! Ну какие могли быть счёты у Лилы с Кагами? Здесь скорее не обошлось без той таинственной незнакомки, что носила серьги бывшей героини Парижа… И теперь уже не стоял вопрос, как её выманить. Всё гораздо хуже – как победить? Может, Феликс при более удачных обстоятельствах поделится важными зацепками? Может, стоит снова вскрыть сейф и вооружиться без ведома хранителя более мощными талисманами? Зря сюда приехала…       Маринетт обессиленно рухнула вниз, не торопясь разуваться. Жуткий день с добрым финалом. Вот бы и её история наконец получила свой хэппи энд. Увы, размечтаться и даже просто посидеть в тишине не удалось – шорох, донёсшийся из глубины квартиры, заставил встрепенуться, подскочить на ноги, игнорируя гудящие мышцы, и сжаться всем телом словно пружина. Лишь сейчас она разглядела, что на кухне горел тусклым светом светильник.       Давясь паническим страхом и умоляя сердце в груди стучать потише, Маринетт вытащила зонт из-под дверной ручки и сжала его перед собой на манер копья. В виде оружия трость смотрелась ещё более комично, чем в роли замка.       Первый шаг выдался самым тяжёлым. Инстинкт самосохранения настойчиво призывал развернуться и бежать прочь, к Адриану, который хоть и не давал прохода со своими осточертевшими поцелуями, но не позволял чужакам пробираться в дом, но она шла навстречу опасности, потому что уверовала – она уже сполна набегалась и напряталась. Кто бы тут ни был, что бы ни замышлял, пришло время разобраться.       Ускорив шаг, Маринетт почти что впрыгнула в кухню из коридора, выставила перед собой зонт, мысленно прикинула, насколько безопасно и рационально прямо сейчас трансформироваться в Мультимаус и… опешила.       Возле плиты, преспокойно помешивая деревянной лопаткой нечто съестное в сковороде, стояла Сабин.       – Мама?..       – Маринетт! – женщина оставила утварь, всплеснула руками и ринулась приветствовать дочь, что так и застыла в нелепой позе с зонтом. – Дождь ещё не закончился? Ужасный ливень! Ну, давай, мой руки и за стол!        – Д-да… ужасный… – пробормотала Маринетт, пытаясь понять, что происходит. – А когда ты приехала? Мы же не…       – Как раз сегодня, но тебя не застала и позвонила мадам Сорель. Она сказала, что у тебя редко горит свет. Я подумала, что ты у Адриана и не стала отвлекать.       Маринетт потребовалась пара минут, чтобы вспомнить, что мадам Сорель – это женщина, у которой снимала квартиру, и ещё столько же, чтобы пожалеть, что она вообще заикнулась про Агреста. Прятаться от пристального материнского взгляда было решительно негде, и Маринетт решила не нагнетать, а выложить хотя бы часть правды.       – Я была в больнице, – она отбросила ненужный зонт. – Какой-то больной ублюдок напал с ножом на Кагами.       – О боже, – ужаснулась Сабин, – она же бе…       – С ней и малышом всё хорошо, – поспешила успокоить Маринетт. – Феликс остался в больнице, а я… с ног валюсь просто.       – Дай я тебя обниму.        Объятия Луки сейчас были недоступны, и руки мамы пришлись как раз кстати. Они тоже дарили тепло и не требовали ничего взамен, они тоже вселяли веру в лучшее, забирали себе всё плохое и не таили ни грамма корысти. Маринетт тихонько всхлипнула, позволяя Сабин погладить себя по голове. Прерывать этот чудесный миг не хотелось, но взгляд выцепил на подоконнике горшок с остатками цветка, за которым она так трепетно начинала ухаживать и всё равно не преуспела.        – Какой ужасный из меня получился цветовод, – горько вздохнула Маринетт. – Одно растение, и то загубила. Наверное, я вообще не приспособлена к самостоятельной жизни.       – Милая, – мягко улыбнулась Сабин, подводя дочь ближе к окну. – Это же цикламен.       – И?        Но дальнейшие пояснения и не понадобились, ведь взгляд уже зацепился за настоящее, как сейчас казалось, чудо. Из мрачного безжизненного корневища проглядывали тоненькие светлые листочки – робкие, осторожные, нежные, но жаждущие получить свою порцию тепла от солнечных лучей.        – Ты решила, что он умер? – Сабин повернула горшок, коснулась зелени, и Маринетт воочию убедилась, что листочки не были миражом. – Цикламены на лето уходят в спячку, а к осени снова пробуждаются.        – То есть, я не напрасно его поливала?       – Нет, милая, – Сабин снова обняла дочь. – Ну а сейчас спячка необходима тебе. Пойдём, побуду рядом, пока ты не уснёшь.       Из глаз снова полились слёзы, но кожу они не обжигали. И дышалось на удивление легко, словно с груди спали цепи, которые под видом любви, заботы и покровительства, накинул Адриан.