Глава 27. Подсказка или ловушка?

My personal hell

I'll bury it, bury it

Weight of the world

I'll carry it, carry it

Pile it all on

I've gotta be strong

For somebody, for somebody

Strong for somebody else/Citizen Soldier

      Маринетт бежала по не слишком ровному тротуару, периодически перепрыгивая через небольшие трещины, но в ушах отчего-то стоял плеск воды, причём такой сильный, будто город их стоял не на заточённой в камень реке, а на побережье океана, где уже зародился невиданной силы шторм.       Бег давался с трудом: никакого ощущения полёта не возникало, зато усталости – хоть отбавляй, каждая косточка ныла, каждая мышца натянулась до предела, и было просто по-человечески страшно. Хотелось прикрыть веки.       – Давай! Ещё рывок! Маринетт, ты сможешь! – донеслось откуда-то сзади.       Ноги, обутые в некогда белые кеды, шевелились с трудом. Она стопа угодила в холодную лужу и тут же промокла, но это была меньшая из бед, ведь вторая ступила во что-то вязкое, липкое и багровое. Тело против воли передёрнулось. И что за тошнотворный запах стоял по всей округе? Маринетт оттянула ворот футболки, чтобы закрыть им нос и рот. Такой нехитрый приём сил не прибавил, но хотя бы позволил дышать без рвотных позывов.        «Маринетт, ты сможешь!»       На этот раз подбадривающий вскрик зазвучал в собственной голове. Подтянув все на свете резервы, она прибавила ходу, уже не вглядываясь, какого цвета брызги летели из-под её подошв.       – Я отведу тебя в убежище. Тут рядом, у станции Сен-Пласид.       Просканировав путь впереди и не завидев никаких весомых преград, Маринетт повернула голову, чтобы разглядеть обладательницу чуть хрипловатого голоса, что озвучивал команды. Ну, разумеется, не просто девушка.       Костюм её по бокам переливался то лиловым, то пурпурным, на белых вставках красовались острые чёрные полоски, а тонкую талию обхватывал поясок, длинный свободный конец которого свисал почти до земли на манер хвоста, увенчанного бубенчиками. Кисть героини украшал диковинный браслет с горящим оттиском лапки, и Маринетт мгновенно уяснила, что не хотела бы получить от этой хищной красотки удар в лицо.        Это была единственная мысль, на которую хватило времени. Дальше девушка, которую за незнанием имени пришлось наречь тигрицей, обхватила Маринетт за талию, мгновенно подняла её в воздух, приземлилась на одном из балконов второго этажа, и сделала это весьма вовремя, потому как на тротуар, ровно где они бежали, упал огромный огненный шар.        – Ч-что это?        Маринетт присела, глуповато решив, что деревянный ящик с цветущими бегониями станет неплохим щитом, но тигрица явно была против сомнительных пряток и потянула свою спутницу вверх.       – Уходим, – чётко скомандовала она. – Метров пятьсот, и мы на месте.        Звучало вполне обнадёживающе, чтобы приободриться и настроиться на прыжок вниз, но чувство защищённости длилось недолго. Огненный вихрь сбил с ног, преградил путь и заставил отползать в сторону. Тигрица утянула задыхающуюся от гари Маринетт за угол дома и буквально силой затолкала на неприметную лестницу, ведущую в подвал.       – Что там?        Голова страшно трещала, горло сжималось от спазмов, кашель душил с такой силой, что, того и гляди, лёгкие вывернутся наружу, но желание выяснить, что творилось в округе, не пропало.        – Ничего хорошего, – проскрипела зубами тигрица и устремила взор на козырёк здания напротив.       Маринетт показалось, что и без того бледное лицо её спутницы стало ещё бледнее. В попытке узнать, что могло испугать храбрую героиню, она посильнее вывернула шею и тоже принялась вглядываться наверх из укрытия.       Поначалу из-за густой едкой завесы она с трудом различала очертания, но вскоре то ли дым развеялся, то ли глаза адаптировались, и контуры мира обрели чёткость, явив взору такую картину, какую никто в здравом уме не возжелал бы видеть.       На козырьке, куда, беспомощно хватая воздух ртом, таращилась тигрица, величественно возвышался мужчина. Выглядел он при всей своей безупречной внешности жутко: белоснежные зубы сияли злобным оскалом, голубой лёд в глазах, казалось, мог резать на расстоянии, даже одежда – фиолетовый классический костюм с фигурными лацканами, нагонял жути. Но если бы только облик пугал, Маринетт бы просто-напросто сочла себя излишне впечатлительной. Нет же, этот странный и страшный мужчина грубо прижимал к себе пленницу, имя которой уже было известно.       – Рена? – прошептала Маринетт, за что тут же получила тычок в плечо от тигрицы.       – Не высовывайся! – прошипела она.       Девушка-лиса выглядела потрёпанной – об этом кричали и рана вдоль предплечья, и прежде белые, а ныне багровые от крови кончики волос, но не сломленной – мужчина зажимал ей ладонью рот, передавливал грудь, а она упрямо пыталась извернуться и заехать ногой по причинному месту.        – Поумерь свою прыть, лисичка! – прорычал мужчина, ещё сильнее скрепляя тиски из собственных рук.       Рена скривилась, но даже не пискнула, не то что не закричала. Стойкая. Но как и когда её могли схватить?        – У тебя есть последний шанс заговорить, – снова заговорил мучитель, по видимому и стоявший за беспорядками в городе. – Или я вскрою тебе горло за ненадобностью, а после выпотрошу змея.       Маринетт почувствовала новый приступ тошноты. Неведомое чутьё подсказывало, что мужчина ничуть не блефовал. Его холодный взгляд был настолько озлобленным, что сомнений не оставалось – ни один мускул на его лице не дрогнет, когда он осуществит задуманное.         – Чёрт… Рена… Рена! Тяни время. Я совсем рядом, – зашептала тигрица, и Маринетт сообразила, что уповала она на наушник, который мог остаться при лисе.        Мужчина медленно убрал ладонь с её рта, ожидая, что пленница заговорит, как он того и требовал, но та пошла другим путём – на долю секунды по-животному оскалилась и впилась зубами в палец своего врага, чем немало обескуражила Маринетт. Соперник тоже удивился, но, что гораздо хуже, разозлился ещё сильнее, окончательно пробив потолок собственной ярости. Своенравная лисица за свою выходку получила звонкую и явно болезненную пощёчину.       – Ты заговоришь! – оскалился мужчина. – Не сомневаюсь, тебе есть что мне поведать.       – Да! – выкрикнула Рена. – Что ты редкостный ублюдок!       Маринетт плохо разбирала детали, происходящего на крыше: зрение от волнения подводило да и видимость снова ухудшилась, а глухие удары, доносящиеся справа заставляли оборачиваться и отвлекаться. Ей показалось, что гордая лиса плюнула прямиком на ладонь, обтянутую фиолетовой перчаткой, и снова попыталась пнуть, вроде как даже дотянувшись пяткой до паха. Мужчина скривился и взвыл.       – Не делай из меня идиота! – он заломил тонкие руки за спиной и вынудил героиню чуть наклониться, но даже этого лёгкого качания оказалось достаточно, чтобы едва не потерять равновесие. – Этот чёртов Нуар перевоплощался на твоих глазах. Кто он?       Лисица стиснула зубы, и Маринетт восхитилась её стойкостью. Подумать только, перед лицом врага она не дрожала, не трепыхалась, не молила о пощаде, а вела себя так, словно это она через жалких пару минут выйдет из ситуации победителем. Увы, внутренней храбрости против могущественного злодея оказалось недостаточно. В невиданной мощи мужчины в фиолетовом сомнений не возникало и прежде, но когда он прошептал что-то не слишком внятное, а спустя несколько мгновений уже лицезрел перед собой алого воина с мечом, стало и вовсе ясно, что дело дрянь.       – Рена, держись! – взвизгнула тигрица, готовясь к прыжку.       Маринетт она вполне предсказуемо направила ещё ниже по лестнице, но приказ этот был проигнорирован. Она осталась смотреть за отчаянной борьбой сил добра и зла, гадая, получится ли хоть чем-то помочь. Может, выбежать на дорогу и отвлечь внимание? Или раздобыть камень и бросить в этого тирана с ледяным взглядом? Или…       – Не рискуй ради меня! – прервал мысли звонкий голос.       Маринетт не сразу сообразила, что кричала Рена и что обращалась она к тигрице – тоже. Дальше события развивались со скоростью света. Девушка в полосатом застыла как вкопанная, лиса – вскинула подбородок и вопреки всему мягко улыбнулась. Не стёрлась эта улыбка ни когда мужские руки грубо толкнули её навстречу из ниоткуда явившемуся воину, ни когда он, отчего-то опустив меч и вытащив из-за пояса небольшой кинжал, шагнул ей навстречу, ни когда сквозь смог сверкнувшее лезвие рассекло шею.       Завизжать от ужаса не дали чужие руки, зажавшие рот.       – Молчи… Молчи, – требовательно зашептала на ухо тигрица.       Маринетт спиной чувствовала её дрожь и смотрела вперёд на медленно оседающую на козырёк Рену: на её залитый алой кровью костюм, на остекленевший взгляд, на безупречный изгиб губ, застывших навсегда.       – Ты виновата… – прорезался сквозь шумы въедливый голос.        Маринетт перевела взгляд на мужчину в фиолетовом, и ей показалось, что его обезумевшие глаза смотрели в упор на неё. Налетевший чёрный вихрь скрыл жуткое зрелище, и веки сомкнулись.       – Я виновата, – успела пробормотать Маринетт, стараясь не тронуться рассудком и не лишиться чувств.        Но что бормотание – крик сам вырвался из груди.       Когда она открыла глаза, её плечи по-прежнему кто-то сжимал, но не было ни воина, ни мёртвой лисы, ни безумца, облачённого в костюм с иголочки. Пропадите вы пропадом, жалкие мужчинки в тяжёлом люксе! Она поёрзала, убедилась, что чужие руки чуть ослабили хватку, и медленно обернулась.       – Мама… Мне… – резкий вдох заставил грудную клетку встрепенуться, – кошмар приснился.       – Знаю, милая, – Сабин осторожно пригладила волосы дочери. – Ты кричала.       Маринетт, для верности щипнув себя за запястье и убедившись, что обстановка не изменилась, спустила ноги вниз и коснулась ступнями прохладного пола. Она уже порядком сбилась и не могла с точностью сказать, какой по счёту страшный сон видела, но была уверена, что все события мелькают перед ней в строгой и нерушимой последовательности, а цепочка эта в конечном итоге приведёт к чему-то очень важному.       И пугало уже не содержание сновидений, точнее, не только оно. Страшила суть, ведь всё происходящее тесно переплеталось с теми обрывками информации, что получала Маринетт наяву.       Ничего не скрывший, как он сам изволил выразиться о себе, Адриан поступил не слишком разумно, вынудив её собирать пазл по кусочкам, разбросанным далеко за пределы коробки, что хранилась в столе, или же наоборот действовал крайне хитро, когда выкладывал разрозненные факты, но не связывал их воедино. Он рассказал о погибших друзьях, но не упомянул, что все они были носителями талисманов.       Сомнений в правдивости сего вывода после очередного сна не осталось. Слишком уж сильно увиденный облик Рены напоминал ей смуглую рыжеволосую улыбчивую девушку из фотоальбома Адриана. Наверное, ошибкой было бросать пылиться свои снимки, где эта несчастная мелькала чаще других. Впрочем, может ещё не поздно?       – Ма-а-ам, – протянула Маринетт, – у вас сохранились мои старые фотоальбомы? Ну, те, которые… которые я делала до… потери памяти.       – Конечно, – кивнула Сабин. – Я не выбросила ни одной твоей вещи. Хочешь, чтобы я привезла их?       – Да. Хочу больше узнать о прежних друзьях.       На лице матери мелькнула тень сомнения. Не удивительно. На одиннадцатый год жизни с амнезией дочь, что и без того просыпалась в холодном поту, возжелала взглянуть на лица тех, кто покинул этот мир в тот день, когда она заработала свою проблему.        – Не переживай, мне вряд ли станет хуже, – Маринетт поспешила успокоить маму. – Адриан уже показывал мне и Нино, и Алью. Мне… стыдно, что я не чтила их память все эти годы.       – Милая, – Сабин укутала дочь в объятия, – конечно я привезу. И если хочешь, мы можем сходить на кладбище вместе. Или, – она чуть потупила взор, – снова попробовать проработать твою боль с психологом.        – Психолог мне уже не поможет, – Маринетт постучала пальцами по своим коленям. – «А на кладбище меня уже свозили…»       Ночь ещё не отдала свои права новому дню, и Сабин, не став навязывать свои предложения, настояла лишь на возвращении в постель. Полученный из её рук кисловато-терпкий травяной отвар отправился в желудок, Маринетт улеглась на бок, подложив под щеку ладонь, и под размеренный голос, что читал ей сказку из детства, провалилась в забытье. 

***

      Утро началось в два после полудня и выдалось настолько спокойным, что Маринетт в полной мере ощутила радость от присутствия мамы рядом. Впервые за много дней, недель, да что там, даже месяцев, ей вспомнилось, что такое тепло и уют. Но эти поистине прекрасные ощущения разбились вдребезги, как бьются падающие с высоты на кафельный пол хрустальные бокалы, при первом же упоминании Адриана Агреста. Уши хотелось заткнуть, когда в ленивой тишине прозвенело это осточертевшее имя, но пришлось признать, что сейчас Маринетт не имела права на одиночество.        – Во сколько у тебя поезд? – спросила она, натягивая трикотажные широченные штаны, которые раньше годились только для просиживания пятой точки в кресле, а теперь могли послужить защитой от нежданных предложений заскочить по пути в очередной пафосный ресторан.       – Через три часа, – отозвалась Сабин. – Но ты не жди меня. Беги по своим делам.       Дело Маринетт планировала одно, зато какое грандиозное – в очередной раз прижать Адриана к стенке и ткнуть носом в ворох недосказанностей. Красиво звучало, но беда крылась в том, что она уже заведомо предвкушала, как снова предательски задрожат коленки, когда внутренний Кот Нуар вновь покажет остро заточенные клыки.       Сворачивать с этого полного отчаянной желчной злобы пути Маринетт себе запретила, поэтому обняв на прощание маму и пообещав приехать ближе к зиме в Кассис, отправилась в сторону ненавистного особняка и даже чуть приободрилась, когда уже на подходе к воротам получила сообщение от Феликса. Он писал, что Кагами пришла в себя и восстанавливается, а малыш Дидье умеет очень крепко держаться за отцовский палец.       А после на неё накатила новая волна уныния. Вспомнились слова о цене желания, и голова зазвенела от пустоты. Ни единой толковой идеи на ум не шло: лечь в гроб самой – вот уж безумие, использовать Адриана – жестоко даже с учётом всех отягчающих обстоятельств, искать безнадёжно больных и торговаться – муторно и… как-то неэтично. Впрочем, рано этим грузиться. Решив, что увлечение делёжкой шкуры неубитого медведя обернётся крахом замыслов, Маринетт поспешила нырнуть во дворик и засеменила по дорожке к крыльцу.       Адриан точно предчувствовал неладное и, открыв двери, успел куда-то улизнуть. Цокнув языком от досады, она поплелась в гостевую спальню, в которой обитала. Мысли ворочались в голове, становясь всё более тяжёлыми. Как вывести хозяина дома на откровения? Снова попросить фотоальбом… Заговорить о снах… Напомнить про Лилу, которую никто и искать не стал, а она, между тем, вполне могла и дальше вынашивать жутковатые планы… Может, прямо в лоб попросить не лгать больше, раз уж они в одной лодке? Боже, как отвратительно! Да она же сама насквозь пропиталась лживыми словечками и повадками. Она сама спала и видела, как обернуть борьбу за камень чудес в свою пользу.       Что ж, победит тот, кто хитрее…        Новая мысль не успела нагнать разум, потому как взгляд уловил в затемнённом коридоре неяркое свечение словно в одной из комнат горела бесчисленным множеством люменов добрая сотня люстр. Сияние угасло быстро, но вот незадача – дверь, из-под которой мелькнула вспышка, вела именно туда, куда и направлялась Маринетт. И если Адриан этой ночью не установил там оборудование для фотосъёмки, то…       Она резко дёрнула ручку, влетела в комнату и обнаружила… привычную пустоту. Никого. Ни единой живой души. И ни единой лампочки, что могла озарить даже коридор.       Перебарывая нарастающую панику, Маринетт заметалась из угла в угол. Сердце колотилось так громко, что мешало соображать. Руки хватались за всё подряд: разворошили аккуратно свёрнутый плед, выволокли всю одежду с полок прямиком на пол, перерыли немногочисленные тюбики с кремами, подёргали шторы. Ничего. Но ощущение нереальности происходящего не покидало, и поиски чего-то неизвестного закипели с новой силой.       Спустя полчаса постель оказалась взрыта, а матрас перевёрнут, прикроватный коврик скучен в трубу и брошен за ненадобностью в угол, тумбочка опустошена и от злости уложена на бок. Маринетт, стоя посреди учинённого ею хаоса, сжимала последнюю надежду на разгадку – тот самый томик Достоевского, напичканный стикерами, где в качестве закладки лежала её собственная фотография с ностальгической надписью на обороте.       – Я никогда не дам тебя в обиду, – она проговорила заученную наизусть строчку и раскрыла книгу.        К ногам выпал листок, которого прежде совершенно точно не было. Похоже, что к тайне появления фото добавилась ещё одна загадка. Дрожащие пальцы развернули послание, глаза забегали по словам, а книга с глухим грохотом упала в ноги.

      «56 Rue Nicolo».

      Так гласили печатные буквы записки. В нижнем левом углу листка значился примитивный схематичный рисунок. Кто-то не слишком уверенно держащий в руках карандаш накорябал там мышку с непропорционально большой головой и длинным, отчего-то пушистым хвостом.       Должно быть, земля носила несметное количество людей, не умеющих рисовать, но Маринетт сжимала бумагу крепче крепкого и думала лишь об одном – о Луке, что каждый раз, видя её эскизы и, что ещё удивительнее, каракули, что зарождались перед ней, когда она увлечённо болтала с мамой по телефону, сокрушался по поводу своих рук, растущих явно не из плеч. Она, в свою очередь, ласково его обнимала и уверяла в неземном таланте музыканта.       В груди протяжно заныло. К чертям разборки! Это подсказка. Адрес, который обязательно нужно проверить. Адрес, пл которому направлял её... Неужели Лука?.. Такое возможно?.. Не теряя ни секунды, Маринетт побежала искать Адриана.       Нашёлся он в кабинете, восседающим за столом перед включённым ноутбуком. Чуть левее поднимался от чашки кофе ароматный пар, правее – валялась парочка скомканных листов и толстенная папка с эскизами, как успел углядеть цепкий взгляд. Кипел рабочий процесс, из которого Агрест вынужденно выпал, но ключевые для модного дома вопросы сейчас виделись песчинками и не более. Маринетт, переведя дух от бега по коридорам, резко захлопнула крышку ноутбука.       – Эм-м… – Адриан от неожиданности поперхнулся и закашлялся. – Что-то случилось?       – Да! – Маринетт выложила перед ним, не таясь, записку. – Случилось это! Поехали!       Вся сущность кипела, горела, рвалась в бой. Даже на месте стоять удавалось с трудом. Ноги едва не подпрыгивали и заставляли метаться от стола к окну, затем обратно, потом к дверям и снова к столу. Адриан же хмурился, буравил взглядом послание и размеренно постукивал по столешнице попавшим под руку карандашом.       – Поехали! – повторила Маринетт, сделав очередной заколдованный круг по кабинету. – Это зацепка. Мы сможем…       – Стоп, – Адриан стукнул карандашом особенно звучно, и сердце в груди выдало такой же чёткий удар. – Откуда это?       – От Луки! – бесхитростно выпалила Маринетт.       Она что угодно могла сказать, любые аргументы, лишь бы побыстрее покончить с бестолковыми разглагольствованиями и ехать на поиски обозначенного дома. Да, подсказка весьма размыта, ведь там наверняка несколько этажей, полно квартир, какие-нибудь технические помещения, ещё магазинчики внизу и крыша… Точно! С крыши и стоит начать. Хотя… Нет. Мышка была нарисована внизу. Не значит ли это, что стоит поискать подвал… слева?       – Маринетт! С тобой всё хорошо?       Увлёкшись размышлениями, она даже не заметила, что Адриан поднялся с насиженного места и теперь вышагивал следом за ней. Не исключено, что и имя расслышалось не с первого раза. Но что за идиотский вопрос, когда надо было хватать ноги в зубы и нестись по указанному адресу. Оставив его без внимания, Маринетт вытащила телефон и вбила в навигатор улицу.       – Мы доедем за… – она попереключалась между предложенными маршрутами и выбрала тот, что хоть и уводил в обход, горел почти на всём протяжении зелёным.       – Мы никуда не поедем! – перебил Адриан и отшвырнул в угол скомканную записку. – Маринетт! Ты… Боже, да ты же бредишь… Лука мёртв. Его нет. Вообще нет, понимаешь? Он не может передавать тебе записки!        – Тогда что это?       Она ткнула вытянутым пальцем на пол, куда угодило взволновавшее послание, и почувствовала, что всю её трясёт. Ощущение присутствия Луки рядом под непонимающим взором Адриана только разрасталось. Смятение охватило душу: было страшно, чертовски, до мороза по коже страшно от творящегося паранормального безумия и вместе с тем тепло от чувства защиты, точно между ней и человеком напротив стоял незримый щит.        – Я… – она вдохнула, стараясь не разрыдаться, – чувствую его рядом…       Логичнее было бы держать секрет при себе, но сил не осталось. Да и кому раскрыться, если не обладателю шкатулки с магическими штуковинами? Маринетт застыла в ожидании хоть капли понимания. Адриан обхватил её плечи.       – Ты переутомилась, – сухо заговорил он. – Может, приляжешь?       – Я выспалась! – отрезала Маринетт.       – Меня тоже подкосило случившееся с Кагами. Понимаю, тебе тяжело. И даже хочется выдать желаемое за действительное. В этом мире многое не поддаётся логическому объяснению. Здесь полно тайн и загадок, но, увы, потусторонней жизни нет. Люди умирают раз и навсегда. Мне жаль.       Ему жаль… Надо же…       Маринетт ни на долю секунды не поверила. От показной заботы выворачивало наизнанку. Казалось, ещё секунда, и Адриан начнёт форсить благосостоянием, накидывая варианты островов, куда можно слетать и развеяться. Шмыгнув носом, она присела и подобрала листок, а затем, не размениваясь на объяснения, покинула кабинет.       Она не шла – бежала по коридорам в свою обитель и выдохнуть смогла только когда за спиной гулко хлопнула дверь. В спальне ничего не изменилось, и учинённый бардак лишь укреплял в сознании мысль, что происходящее не являлось ни сном, ни шизофренией.        – Лука? Лука!       В комнате стало невыносимо душно, и Маринетт повисла на оконной ручке, чтобы распахнуть створку и впустить внутрь поток воздуха.       – Лука! – повторила она, уже не сдерживая слёз. – Поговори со мной.        Она рухнула вниз под подоконник, разгладила пальцами смятый листок, прижала его к груди и дала волю рыданиям. Её скручивало пополам, ломало, дробило на мелкие куски. Солёные потоки жгли лицо и наверняка превращали миловидное лицо в нечто раскрасневшееся и опухшее, но было решительно всё равно.       Плохо понимая, что творит, Маринетт поднялась, добрела шатающейся походкой до валявшегося возле тумбочки рюкзака, выудила на свет запрятанную там бутылку кальвадоса, плюхнулась обратно на пол и отхлебнула прямо из горла, затем совершенно не женственно икнула и размазала по лицу слёзы. Жгло в горле, в желудке, в сердце. Хотелось кричать о своей боли, сорвать голос и тихо выть, растрачивая последние силы. Руки сами собой вытащили фотографию Луки, пальцы водили по родному лицу, слёзы капали вниз, норовя испортить и без того немало настрадавшийся снимок, из глотки вырвался крик.        В коридоре послышались торопливые шаги, и дверь открылась. И почему этот безумец не побеспокоился о такой малости как личное пространство своих дорогих визитёров и не поставил в гостевых спальнях замки? И почему не мог догадаться, что сейчас его смазливое лицо – последнее, что Маринетт желала бы видеть. Крик отчаяния превратился в грозный рык, и она, проклиная Адриана только лишь за его существование, запустила в него открытой бутылкой кальвадоса.       Комнату наполнил запах крепкого алкоголя. Цель осталась не поражённой, разве что чуть забрызганной и, хотелось верить, что униженной.       – Ты чего?       – Уйди, – прошипела Маринетт, озираясь по сторонам в поисках предмета поувесистей. – Оставь меня!       – Я принесу лекарство, – проговорил Адриан. – Тебе надо поспать.       – Я сказала, уйди!        Она сама не понимала, как прежний страх быть подавленной, как её готовность наказать себя за все неподобающие мысли, что зрели в голове, переросли в гнев. Руки сжимали стул, чтобы швырнуть этот наверняка эксклюзивный предмет мебели в хозяина дома. Слёзы продолжали застилать глаза.       – Уйди же!        Маринетт подскочила, замахнулась, но, не удержав равновесие, рухнула вниз, больно ударилась бедром и сама же едва не напоролась лицом на торчащую деревянную ножку.       Когда она перестала ворчать нецензурной бранью и снова подняла заплывшие глаза на вход, Адриана уже не было. Остался лишь разлитый зазря кальвадос и шлейф отвратительного парфюма, который на мужской если и смахивал, то весьма отдалённо. Маринетт, злобно отпихнув от себя стул, подползла к окну и замерла, вслушиваясь в гул ветра. Ей показалось, что кто-то невидимый дотронулся до её плеча, подарив касание, которое она знала наизусть и в котором нуждалась каждый раз, когда мир рассыпался на крошки.       – Лука?       Скрипнула не захлопнувшаяся после ухода Адриана дверь. Сквозняк легонько шевельнул волосы.       Персональный ад грозился захватить в плен, но Маринетт уже знала, что выстоит. Ей стоило быть сильной ради того, чьё присутствие сейчас столь явственно ощущалось.       – Я… люблю тебя, – пробормотала Маринетт, свернулась под окном калачиком и, растратив на признание последние резервы, отключилась.