Глава 28. Ведомая гневом

Всё вокруг было очень хрупким,

Только мы-то это не знали.

Ну а те, кто был в курсе дела,

Нам не сказали.

Пропуск/Brainstorm 

      Ноздри щекотнул ещё плохо уловимый, но явно неприятный, запах чего-то горелого. Маринетт сморщила нос, попыталась откашляться, чихнула дважды и открыла глаза. Тело ныло. По полу беспрепятственно гулял сквозняк, а она так и лежала, прижавшись щекой к отполированным паркетным дощечкам. В паре метров валялся перевёрнутый стул, у дверей – бутылка, рядом со шкафом – гора одежды. Прибраться бы надо.       Она, кряхтя и охая, словно вошла в поздний пенсионный возраст, а не планировала через месяц встретить свои двадцать девять, села и тут же схватилась за голову. Захотелось нырнуть в ледяной бассейн или хотя бы принять душ. Да, душ – это хорошо.       Зацепившись за подоконник, она подтянулась, качнулась, но удержалась, стойко вытерпела нахлынувшее головокружение и сделала первый шаг к двери, пытаясь на ходу сообразить, не упускала ли она каких-то деталей случившегося.       Свет из-под двери, записка, адрес… Лука… И полное неприятие со стороны Адриана, повлёкшее срыв, который стоило сдержать. Маринетт шоркнула ногой, и бутылка покатилась от дверного косяка к кровати, оставляя за собой липкий след. Но что за запах? Точно не спиртное… Она развернулась к окну, открыла створку пошире и опасливо вдохнула, но ничего постороннего не заметила. Значит, не с улицы…        Голова загудела с новой силой. Вопросы липли друг другу, образуя огромный ком. Ехать по адресу из записки одной? Может, Феликса попросить? О боже, да ему сейчас точно не до пустяков! Попросить маму не уезжать? Ещё лучше придумала! А она уже уехала? Сколько времени вообще прошло? Не темно, и уже неплохо. Разве что она не провалялась под подоконником целые сутки.       Переодевшись в чистую, не пропахшую спиртом одежду, Маринетт просканировала взглядом пространство в надежде найти телефон, но быстро признала, что для начала неплохо бы прибрать хаос.       Руки принялись перебирать одежду, превращая бесформенную груду в аккуратные стопочки. Пальцы разглаживали мелкие складочки. Она могла три раза повторить нехитрые движения, лишь бы футболка легла наконец ровно. Это успокаивало. Может, рискнуть сесть за шитьё? За дурацкую идею Маринетт тут же наградила себя ударом по лбу. Ещё чего удумала! Враг наступал на пятки, в комнату подбросили вполне достойную внимания зацепку, а она всё про нитки и кружева! Успеется… Но чем же пахнет? Дышать стало тяжелее: воздух теперь не просто раздражал ноздри, но и буквально разъедал глаза.        – Адриан! – скрипнув зубами, Маринетт забросила последнюю кофту на полку несложенной.       Неужели взялся за готовку и спалил что-нибудь? Он хоть вообще дома? Неприятное предчувствие кольнуло сердце. Он же мог забыть духовку включённой. Или утюг… Или утюг и духовку сразу. А если проводку замкнуло? Когда тут в последний раз проверяли проводку?       Она рванула к дверям, чертыхнувшись, когда босые ноги угодили в алкогольную лужу, выскочила как ошпаренная в коридор и побежала. Запах тут ощущался ещё сильнее, что натолкнуло на мысли об опасности. Зря она бежала в самое пекло. Может, стоило прыгнуть из окна? На улице сейчас явно спокойнее чем в этом проклятом особняке. Несмотря на все метания, Маринетт бежала вперёд, а на языке уже обедал привкус гари, что не слишком способствовало хорошему самочувствию вкупе с голодом и недавним возлиянием.        Она застыла на пороге гостиной, силясь сообразить, не бредила ли. Дышать стало совсем невозможно, и нос пришлось заткнуть ладонью. Рациональное решение приложить к лицу мокрую тряпку и дышать через неё пришло откровенно запоздало.       Здесь царила тьма, разбавленная несколькими десятками свечей, воткнутых в изящные длинноногие канделябры, что отбрасывали дрожащие тени, которые отчего-то заставляли волосы на затылке шевелиться. Кто-то старательно зашторил все окна и создал пожароопасную ситуацию. Пламя так и норовило лизнуть край занавески, и Маринетт поймала себя на мысли, что не зря боялась огня.       Нашлись и другие источники тусклого, даже зловещего света – несколько витиеватых лампадок и слабенький мерцающий огонёк, что перемещался в общей мгле. Дым стоял настолько густой и плотный, что казалось, его можно потрогать руками.       Взгляд постепенно привык, и появилась возможность различать контуры. Тут же стало дурно, но уже не от запаха – от увиденного. Ровно напротив подпирал стенку Адриан, сцепивший руки на груди в замок. Не удивительно, что он вбежавшую сюда гостью не заметил – очень уж увлечённо он следил за чинно передвигавшейся по комнате женской фигурой. Незнакомка, облачённая в тёмный длинный плащ, подол которого стелился шлейфом по полу, сжимала в руках нечто, что при ближайшем рассмотрении оказалось пучком растений с длинными стеблями. Край этой связки тлел и чадил. Маринетт закашлялась так сильно, что в горле стало больно.       – Простите, – донеслось от противоположной стены. – Простите. Продолжайте.       Приступ удушья никак не хотел отступать, и закралось предположение, что львиную долю горящего травяного пучка составляла полынь, на которую у Маринетт обнаружилась аллергия. Сильных неудобств специфическая реакция не доставляла. До недавнего времени удавалось избегать мест, где рос этот сорняк, но кто бы мог вообразить, что незнакомка в чёрном будет жечь полынные ветки прямо в доме?!       Крепкие руки придержали за спину и помогли вернуться в коридор, где дышалось пусть и не свободно, но сносно.        – Что это за ритуалы? – хриплым скрипучим голосом заговорила Маринетт.       Глаза слезились. Хотелось их не только яростно тереть, но и выцарапать. Горький дым мгновенно въелся в одежду и волосы, и желание нырнуть в воду охватило заново.       – Нужно прогнать духов, что досаждают, в первую очередь, тебе, – спокойно, словно рассуждал об обыденных вещах, проговорил Адриан.       – Духов? – захлопала ресницами Маринетт. – Каких ещё духов?       – Агнесс закончит с гостиной и займётся твоей спальней, – продолжал он, не слыша или упрямо игнорируя сыплющиеся вопросы.       – Но зачем?       – Чтобы тебе перестали мерещиться мёртвые люди.       Адриан хотел было уйти, чтобы вернуться к месту проведения жутковатого на вид обряда, но внезапно Маринетт осенило. Хотелось пить и выбежать на улицу, но она вопреки даже не желаниям, а потребностям организма, повисла на мужской руке.       – То есть ты признаёшь, что нечто потустороннее существует, раз притащил в дом ведьму?        – Моя дорогая, – Адриан мягко провёл пальцем по щеке Маринетт, чуть задевая краешек рта. – Давай не будем ссориться. Я хочу как лучше.        Она едва слышно фыркнула. Собеседник и ухом не повёл, очевидно приняв недовольство за остаточный кашель от дыма.       Кому лучше? И просьба-то выеденного яйца не стоила – проверить адрес да хоть издалека посмотреть на искомый дом, ведь он мог оказаться и вовсе промежуточной точкой, где ждала ещё одна подсказка. Адриан же затеял ритуал для изгнания бесов. Что дальше? Священник? Кресты и святая вода? Ох, пожалуй, стоило поприкусить язык, пока тут не прописались вся местная епархия. Но ведь и на тормозах спускать такие фокусы нельзя.       – Не будем ссориться, если эта твоя ведьма не переступит порог моей спальни, – взяла себя в руки Маринетт.       – Агнесс предложила установить там алтарь…       – Что, прости?..        Маринетт распрямила спину, вытаращила глаза и даже забыла, что ещё пару минут назад буквально задыхалась. Силы не нахлынули разом, но их уже было достаточно, чтобы хорошенько стукнуть Адриан, который будничным тоном вещал о духах и алтарях. Пришлось сдерживать себя. Лука когда-то учил её, что любую, даже самую сложную проблему, что встала между двумя людьми, можно решить словами. Что-то ей подсказывало, что её собеседник – вовсе не сторонник компромиссов, но попробовать стоило. Она повела плечом, сбрасывая чужую ладонь, и неспешно двинулась в сторону кухни, чтобы наконец смочить настрадавшееся горло. Адриан предсказуемо засеменил следом.       – Я хотел как лучше, – вяло попытался оправдаться он.       «А вышло как всегда!» – мысленно огрызнулась Маринетт.       Воображение, на которое дым горящей полыни явно подействовал плохо, взбудоражилось настолько, что теперь подбрасывало картинки сомнительного содержания. Казалась, что за углом дома непременно припаркована чёрная импала, в которой ожидают своего часа братья, готовые по отмашке хозяина переворошить особняк и с максимально драматичными лицами сжечь всё, что так или иначе связано с Лукой. Маринетт всерьёз запереживала о Достоевском, передумала пить, резко развернулась, чтобы вернуться к себе и тут же пожалела, потому что уткнулась в грудь Адриана.       – Эй! – он перехватил её ладонь и сжал несколько сильнее, чем она могла бы вынести. – Я всё понимаю. Сейчас очень непростое время, и где уж там не сорваться… Я не злюсь, слышишь? Я хочу помочь тебе.        Маринетт чуть поджала губы от столь щедрого великодушия. Да лучше бы злился за то, что ей так остро хотелось причинить ему хотя бы физическую боль, раз до душевной, какой он её награждал каждый раз, когда касался, она пока не дотягивала.       И не стыдно было ни за разгром в комнате, ни за то, что бутылкой кальвадоса она целилась в осточертевшую блондинистую голову. Жаль было разве что пролитый алкоголь. Теперь придётся вновь пополнять запасы, потому как жизнь без допинга стала вконец невыносимой. Действительно, лучше бы злился и ругался в открытую. Лучше бы разразился спор такой силы, что они вцепились бы друг другу в глотки, а после разбежались каждый в свой угол ринга уже в статусе заклятых врагов.       Нет, Лука, нет. Не работает твой метод говорить словами через рот, и всё из-за вот таких непонятливых, для которых чужие разговоры не значат ровным счётом ничего. С каким бы вожделенным огнём в глазах ни смотрел Адриан на Маринетт, стоило ей появиться в одном замкнутом пространстве с ним, она неизменно чувствовала, что её истинная сущность, которую так трепетно любил, едва не боготворя, Лука, для него оставалась пустым местом. Он желал тела, хотел трофей. Хотел и получил, но, вот незадача, сломал своим бездумным жёстким подчинением.        – Ты поможешь, если оставишь эти нелепости с изгнанием духов, – заговорила, кое-как совладав с собой Маринетт. – Да, я чувствую его рядом. Каждый раз, стоит мне только о нём подумать, происходит что-то паранормальное. И, знаешь что? – она с нескрываемым вызовом заглянула в зелёные глаза, что сверкнули как-то совсем не по-доброму. – Я не хочу прогонять этот дух.       Про то, что витающий где-то рядом призрак пугал её гораздо меньше чем озабоченный Адриан, пытавшийся каждую свободную минуту заткнуть вином или сексом, Маринетт благоразумно решила умолчать и, высвободив руку, развернулась.       – Так я и думал… – донеслось ей вслед.       Пришлось остановиться. Таким как Адриан противопоказано думать. Их чрезмерная умственная деятельность приводит к тому, что в гостиной появляются ведьмы в чёрных плащах.       – Что ещё? – устало переспросила Маринетт.       – Можем и без алтаря обойтись, но тогда… – он чуть замялся, сунул руку в карман, пошарил там и вытащил небольшой картонный прямоугольник.       Визитка? Но чья? Святого отца или пресловутых братьев на импале? Маринетт усмехнулась, хотя в душе было совсем не до сарказма. Да и уставшее тело требовало если не полноценного сна, то хотя бы горизонтального положения на чём-то мягком. Пожалуй, после отключки на голом паркете и коврик бы сгодился.        – Если хочешь, я позвоню и запишу тебя на консультацию, – приторно-сладким голосом проговорил Адриан.       Маринетт вздрогнула. Так общаются или с детьми, да и то не факт, или с душевнобольными, которые иначе не успокаиваются. Плохой знак.       – На какую консультацию? – она повертела в руках карточку и получила на свой вопрос вполне исчерпывающий ответ, который мигом поднял внутри новую бурю. – Психиатр? Серьёзно? Ты считаешь, что я больна?       – Я считаю, что нужно как минимум побеседовать с врачом, а дальше…       А дальше Маринетт попросту недослушала. Кровь вскипела в жилах, в мысли снова вихрем ворвался Лука, который проживал вместе с ней бессонные ночи и знал о таинственном шёпоте, что мешал смыкать веки, но ни разу не позволил себе высказываться столь агрессивно.       Проблемы были, о да, и она прекрасно о них знала. Не теряют память просто так психически здоровые люди. Но какой чёртов придурок решил, что смерть – это конец? Может, ей всего лишь открылось чуть больше чем остальным? Адриан же общался так, словно готов был упечь в психушку, лишь бы она не заводила больше речей о связи с Лукой. Открыться было ошибкой, но теперь уже явно поздно об этом сожалеть. А если идти, то до конца и с гордо поднятой головой.       – Знаешь, – Маринетт поймала себя на мысли, что зазвучала уже не подавленно, а злобно, – Луке ведь было непросто возиться со мной, беспомощной и всё позабывшей. Он тоже мог объявить меня больной, но предпочёл биться с моими бедами вместе со мной.       Внутри от этих откровений всё рвалось с надрывным треском. Крепкая опора, щит от всех угроз, возлюбленный и друг в одном лице, вдохновитель на новые творения, причина бороться, выживать и жить. Причина верить в настоящую любовь. Лука снова бестелесно был где-то рядом – Маринетт это чувствовала и хотела разрыдаться от невозможности обнять его и ощутить тепло каждой клеточкой тела. Ей вздумалось даже сжать воздух перед собой, но он предательски утёк сквозь пальцы.       – Он меня любил, – продолжала она уже суховатым шёпотом. – Любую, понимаешь? Я его не помнила, а он меня любил. Знал, что память не вернётся, хоть и не показывал вида. Я была без сил, а он подарил мне, беспомощной, крылья.       – Так может, он и виноват, что ты такой стала? – проскрипел сквозь зубы Адриан. – Поверь, твой покойный муж не был таким святошей, каким ты его считаешь.       Слова и мысли потеряли всякий смысл. Маринетт легко могла смириться с собственным унижением, готова была проглотить то, как отвратительно низко поступал Адриан, используя её ради удовлетворения похоти, и закрыть глаза на все эти разговоры про ведьм и психиатров, но не в силах оказалась услышать мерзости в адрес Луки.       Её затрясло, и впервые тело дрожало не от страха, а от плещущегося через край гнева. Праведного гнева, который Маринетт не отторгала, а пропускала сквозь себя, позволяя этому чувству захватить все артерии, вены и каждый крошечный капиллярчик. Места для рефлексии не осталось, и хорошо, ведь погрязнув в размышлениях она точно бы взялась за самобичевание, а следом отступила бы, склонила бы голову и снова позволила бы подавить себя. Но Маринетт, стиснув зубы до боли в челюсти, звонко хлестнула Адриана по щеке. Половина лица загорелась алым.       Руку зажгло, но не было стыдно. Было… легко. Она почувствовала себя отмщённой. Сердце, что за доли секунды до соприкосновения пальцев с идеально выбритым лицом рухнуло в пятки, теперь вернулось на предусмотренное природой место и спокойно качало кровь. Грудь не вздымалась, губы не подрагивали, пульс не шумел в ушах. Маринетт развернулась на пятках и, оставляя Адриана за спиной, пошла в спальню.       Убедившись, что дверь закрылась, Маринетт рухнула в кресло, сгорбилась, подтянула колени к груди и укуталась в плед, несмотря на царящую в комнате духоту. Она чувствовала себя маленькой, потерянной, беззащитной. Взгляд сканировал пространство сквозь пустоту, замечая лишь редкие пылинки, пляшущие в золотых лучах, льющихся из окна. Она обхватила себя за плечи, качнулась влево, вправо, замерла. Пальцы впились в кожу до побеления и ноющей боли. Неуместно тёплое полотно кололо, но это ощущение служило якорем в мире, полном безумств.        Тишина вокруг казалась странной. Густой. Наполненной. Пальцы чуть ослабли и поползли ниже. Край пледа сполз на пол и покорно лёг у ног, но Маринетт не стала его поправлять. Она уже знала это ощущение присутствия и могла разве что ругать себя за то, что так долго и упрямо его игнорировала, когда оно напрямую раскрывало все карты и объясняло… да в принципе всё происходящее.       – Лука?.. – шепнула она пересохшими губами, силясь разглядеть в прозрачном воздухе и танце невесомых пылинок милые сердцу черты. – Ты… со мной? Снова?       Она притихла в ожидании ответа, которого быть попросту не могло, и плечи дрогнули.         – Как ты? – она озвучила глуповатый, но такой нужный сейчас вопрос.       Рука нерешительно потянулась вперёд в надежде дотронуться до того невидимого, что был рядом. Ладонь сама собой сложилась полусферой и погладила по мнимой щеке, легла на несуществующий подбородок, потянулась к губам, которые могли бы быть напротив.       – Я так скучала… Мне так плохо. Мне больно, – Маринетт сдавленно всхлипнула, не прекращая гладить рукой пустоту. – Я хочу просто побыть с тобой.        Слёзы, горячие и обильные, хлынули из глаз, и сквозь влажную пелену ей и впрямь виделись лазурные глаза. Понимающие, умеющие забирать её боль. Она опустила ладонь, зависшую в воздухе ниже, пытаясь дотронуться до груди, где когда-то билось преданное ей сердце, и в голове начали одна за другой вспыхивать картинки прежней жизни: неспешные прогулки вдоль кромки воды, уютные вечера под сплетения гитарных аккордов, тихие разговоры на кухне до позднего вечера…       – Чаю бы сейчас… – отстранённо пробормотала Маринетт. – Я заварю, когда этот… угомонится. Ты только приходи ко мне. Оставайся со мной, слышишь? Я сделаю, как ты любишь. С розмарином. Хочешь? Я… Я куплю для тебя чашку. Нет. Нет! Попрошу маму привезти твою. Ту, со змеёй.       Сквозь слёзы прорвался резкий истеричный смешок. Маринетт судорожно принялась тереть щёки, смахивая с них влагу.        – Подождать только надо, Лука, – она продолжила торопливо говорить и мотнула головой в сторону тумбочки. – А то у меня тут… один кальвадос. Кажется, я становлюсь алкоголичкой… Ты прости. Мне так… тише. Я не слышу… его.        Маринетт покосилась на дверь, словно ожидала очередного бесцеремонного визита Адриана, устроившего бой с призраками. Выдохнула. Вновь обхватила себя руками.        – Я ничего не знаю, Лука… Куда идти, что делать… Я устала от этой гонки. Я хочу к тебе. Мне страшно каждый день видеть его лютый взгляд, и я убеждаю себя, что не могу отступиться. Я ненавижу его… Почему жив он, а не ты?         Она ткнулась лбом в колени, хныкнула, проглотила комок, перекрывший горло, шумно втянула воздух ртом и… замерла, не в силах шевельнуться. Руки чувствовали, она готова была поклясться чем угодно, не пустоту – давление, совсем лёгкое, невесомое, но несущее в себе тепло и свет, будто чьи-то ладони легли сверху, не давая ей потеряться среди собственных страхов.        – Я люблю тебя, – проговорила она, не поднимая головы. – Люблю так, что каждая клетка болит. Люблю... и это всё, что у меня осталось... Всё, что держит меня в этом разбитом мире...       Воздух в комнате был по-прежнему тяжёл, неподвижен и горяч, как незаживающая рана. И хотелось, чтобы слова этой горькой исповеди звучали не в пустоту. 

***

      Следующие три дня Маринетт не покидала гостевого крыла и, дабы точно обезопасить себя от вторжения, забаррикадировала двери комодом. Адриан свои шансы на примирение оценивал как нулевые и рассчитывал, что она хотя бы прихватила с собой запас еды.       В первый день после инцидента с пощёчиной он периодически бродил по коридору возле её спальни, прислушивался к шорохам, пытался даже звать, но в ответ получал лишь оглушающую тишину и не придумал ничего лучше, кроме как обрывать телефон звонками. Спустя полчаса гудки в трубке сменились механическим голосом записи автоответчика. Столь рьяного сопротивления он не ожидал.       На второй день самопровозглашённого заточения Маринетт Адриан созвонился с Феликсом и выложил всё от и до: и про мерещащихся призраков, и про Агнесс с полынью, и про контакты одного из ведущих психиатров Франции. За врача было особенно обидно. О баснословных суммах, что просило светило науки, он не печалился, а вот ожидание записи длиной аж в восемь месяцев изрядно напрягло. Но Адриан выкрутился, заранее оплатил несколько приёмов, пообещал всяческие рекомендации и выбил окошко на следующей неделе.       Все действия Маринетт были бы фикцией, но её нервы решили иначе. Феликс, конечно же, брата за такое откровенное самовольничество отчитал и посоветовал крепко подумать, что ему важнее: собственные амбиции или комфорт вдовы Куффен, что никак не может перестать скорбеть по мужу. Сути вопроса Адриан, как ни размышлял, не понял, но на Феликса не злился. Куда ему до его хлопот!       И всё же слова брата посеяли зёрна сомнений, что на утро третьего дня «обрадовали» дружными всходами. Адриан хмуро вертел и двигал чашку кофе по столешнице и гадал, что такого сделал при жизни Лука, раз Маринетт столь сильно к нему привязалась. Ведь ситуация-то, если отбросить шелуху, вырисовывалась сходная. Тогда она осталась без воспоминаний, сейчас – без супруга. И тут, и там чистый лист, и тут, и там потрясение для психики. Но где загвоздка? Почему Куффен стал для неё всем, а он, Адриан, довольствуется инертностью с редкими вспышками агрессии? Видит Бог, он делал всё возможное, чтобы привнести в её жизнь крупицы радости. Так откуда эти мысли, что его личные интересы вдруг могли пойти вразрез с её спокойствием? Ничего этот Феликс в отношениях не смыслит!        К концу третьего дня стало невыносимо тяжко. Рабочая почта ломилась от непрочитанных писем, а планировщик дел едва не взрывался от вороха нерешённых задач, в желудке так и не появилось ничего сытнее утренней порции кофе, а из гостиной, запертой после ритуала очищения на ключ, начали доноситься сомнительные шорохи. Адриан предпочёл держаться от этого места подальше.       Агнесс он приглашал ради успокоения Маринетт, ну и ещё немного для себя, ведь в памяти то и дело всплывало ночное видение с покрытым шрамами лицом источника всех его несчастий. Лампад, канделябров и горящих веток он не ждал, а рассчитывал скорее на таинственное бормотание и эффект плацебо. Главное – верить. И, по видимому, верить придётся, потому что за дверями творилось нечто неладное. Что-то шуршало и брякало. Ветер? Мыши, может? Бред какой, ну откуда в доме взяться мышам? Или тот самый дух, которого защищала Маринетт?       Сон не шёл даже с приходом глубокой ночи. Адриан ворочался на скользких простынях и подумывал даже пощекотать нервы и открыть гостиную, чтобы раз и навсегда выяснить, что там за призрак, но мозг без подпитки в виде еды сдался и отключился.       Проснулся он совсем разбитым зато с твёрдым намерением прекратить эту пытку и наладить мосты вновь. Сунув ноги в тапочки, он побрёл к гостевой спальне, где пряталась его Леди. В голове прокручивались слова, которые обязательно надо произнести, даже если сердце требовало совершенно иных фраз.       – Маринетт, – Адриан поскрёбся в двери. – Маринетт, давай поговорим. Ты меня слышишь?       Он приложил ухо к дверям, но даже эта глуповатая попытка подслушать не привела к успеху. За дверями стояла тишина. Гостья либо спала, либо… Вот чёрт!        – Маринетт! – взвизгнул Адриан, ударяя по деревянному полотну ладонью.       Через пару ударов он сообразил, что бить плашмя больно, а звук выходил тихим, и принялся лупить кулаками.        – Открой! Ну же!       Мысли заметались в черепной коробке как бешеные. Лишь бы эта дурёха ничего с собой не сделала. Что там за чушь она плела про порез на запястье? Брилась? А он и поверил! И кто из них двоих ещё дурак?.. Так, не время выяснять, кто кого дурнее. Нужно что-то делать. Он ещё раз стукнул по двери кулаком, затем развернулся и ударил пяткой. Ему показалось, что стены дрогнули, но Маринетт по-прежнему не откликалась на зов.       Адриан принялся расхаживать кругами на пятачке возле спальни, перебирая самые безумные варианты. Разбежаться и снести дверь… Нет-нет, лучше попробовать залезть в окно с улицы. Высоко, но если зацепиться… Нет же! Лучше через соседнюю комнату по выступам. Да, точно! Или… позвонить спасателям? Он принялся ощупывать себя, но быстро сообразил, что телефон оставил под подушкой, выругался, стукнул уже порядком измученным кулаком по стене рядом с дверью и обречённо застонал.       Что за день?! Что за жизнь?!       И ровно в тот момент, когда Адриан снова примирился с мыслью, что ему придётся лезть в окно и балансировать на уровне второго этажа в домашних тапочках на босу ногу, из спальни послышался скрежет.       – Маринетт?!        Он подорвался и прильнул к дверям. Звуки становились всё отчётливее. Теперь слух разбирал шипение, ворчание и чертыхание, а спустя пару мгновений на пороге возникла бледная девушка с растрёпанными волосами.       – Как ты? Что… ты делала там? Почему не открывала? – налетел на неё Адриан.       Она была в серой футболке и рук не прятала. Никаких порезов и огромных страшных ран, какие успело нарисовать утомлённое воображение, не виднелось. Маринетт выглядела уставшей, но вполне живой. От сердца отлегло.       – Ты хотел поговорить? – безэмоционально напомнила она и скрестила руки на груди. – Говори.       – Я… это… тут…        Стало стыдно за собственные нелицеприятные догадки. Да стала бы его Леди, такая сильная и стойкая, вредить себе, калечиться почём зря или, того хуже, пытаться свести счёты с жизнью. Она всего лишь обиделась. Жаль только, что вместо пухлых надутых губок, что обожал Адриан, он видел потухший взгляд. И даже синий оттенок радужкк отчего-то стал невзрачным, почти серым. Сколько она плакала? Вот идиот! Неужели так сложно пойти девушке на уступки?       – Ближе к делу, – механическим тоном, точь-в-точь запись автоответчика, проговорила Маринетт.       – Давай проверим тот адрес, – на выдохе выпалил Адриан.       И в глазах напротив загорелся свет.       Времени обдумать решение было у Адриана предостаточно. За три дня и три ночи он успел с десяток раз прокрутить в голове каждый из возможных сценариев. И если Маринетт упрямо считала записку подсказкой, но он счастливых надежд не питал и заведомо знал, что это путь в капкан. Но кто их туда заманивал?       Обидно было понимать, что в их отношения, пусть давшие лёгкую трещинку, но в целом весьма перспективные, лез вездесущий призрак прошлого. Как же было бы просто, если бы он покинул мысли следом за дымом от горящих трав! Теперь придётся искать новый способ изгнания этой надоедливой тени. Адриан шагнул вперёд и ласково, насколько смог, коснулся лица Маринетт.       – Прости, я… перегнул палку, – он выдавил из себя улыбку, хотя уголки губ отказывались ползти вверх. – Я… должен был сразу тебя послушать. Давай проверим.       С полминуты Маринетт хлопала глазами и, казалось, даже не дышала. Адриан всерьёз разнервничался решив, что сейчас она примет его слова за уловку и захлопнет дверь у него перед носом. Но огонь во взгляде не лгал – она уже мысленно исследовала незнакомые закоулки.        На сборы ушло от силы минут пятнадцать. Маринетт даже от завтрака отказалась, благо согласилась на кофе и круассан по пути. Неизвестно, на чём она держалась, но у самого Адриана желудок скручивался в узел, а перекус хоть немного, но вдохновил.        Дом по указанному адресу ничем уникальным не отличался. Пред взорами предстало рядовое здание, коих в Париже не счесть. В глазах Маринетт мелькнуло разочарование, но Адриан этому был даже рад. Всё шло по плану. Сейчас она ещё раз проскользит взглядом по улице, поднимет голову вверх под крышу, привстав на носочки, оглянется на парочку прохожих, вздохнёт и попросит отвезти её обратно. А дальше как дважды два просто. С горечью справятся объятия, касания перерастут в поцелуи, ласки снесут стену, что возвелась между ними, и всё вернётся на круги своя.        Адриан молчал, выжидал и украдкой поглядывал на Маринетт, с каждой секундой ликуя всё сильнее оттого, что оказался прав. Она повернулась влево и проводила взглядом скрывшуюся за углом машину, сложила ладонь козырьком и пробежалась глазами по маленьким окошкам мансардного этажа, отвлеклась на паренька на самокате. Её грудь, наполнившись воздухом, чуть приподнялась, и Адриан уже приглашающе раскрыл объятия, в которых сам нуждался ничуть не меньше. Тело сжалось в ожидании женского тепла.       – Надо проверить подвал.       Он опешил. Шестерёнки в голове от натуги заскрипели, но разгадка не приходила. С чего бы это Маринетт затевать заведомо провальное расследование, когда гораздо проще было бы упасть в тянущиеся к ней руки и получить свою дозу утешения?       – Два входа, – продолжала невозмутимо командовать она и даже сделала шаг вперёд. – Разделимся. Я беру левый.       – Но замки! – Адриан попытался схватить её за руку, но не успел. – Помещения могут быть закрыты.       – Давно ли тебя стали беспокоить жалкие преграды в виде запертых дверей? – крикнула Маринетт через плечо.       Вряд ли она вкладывала в слова злой умысел, но уловился именно намёк на издёвку. Он же и подтолкнул ускориться, нагнать решительную спутницу и перекрыть ей путь.       – Никаких разделений, – заявил Адриан. – Если уж оставить всякое благоразумие и идти наобум в неизвестность, то вместе.       – Ты боишься? – сощурилась Маринетт.       Что за чушь? Теперь в её глазах читался неприкрытый укор, а вся поза со склонённой чуть набок головой и вздёрнутым подбородком говорила, что трусов эта девушка презирала. Три дня наедине с собой, казалось, пошли ей только во вред. Адриан рассчитывал, что она разложит мысли по полочкам, бросит верить в сверхъестественное и согласится окончательно даже не на синицу в руках, а на самого носителя фамилии Агрест у своих ног.       Дальше всё бы сложилось в лучших традициях любовных романов, коих напечатаны тысячи тысяч, а все как на одно лицо, разве что в одном героиня страдала по голубоглазому блондину, в другом сохла по жаркому смуглому брюнету. Маринетт такое чтиво наверняка пролистывала перед сном. Ей и всего-то оставалось шагнуть в объятия, а там глядишь и до колечка с увесистым бриллиантом недалеко. Но безымянный палец украшал прежний ненавистный аксессуар, а сама она, так и не дождавшись вразумительного ответа, развернулась и зашагала ко входу. Судя по тому, как она размяла парой кивков шею и покрутила запястьями, она готовилась к перевоплощению. Упаси Господь её творить такие фокусы средь бела дня при всём честном народе! Адриан кинулся следом.       – Идём вместе! – решительно заявил он.       Невозможно было представить, какие умозаключения и тайные знаки толкали Маринетт вперёд, но она преодолевала метры с видом знатока. У самой двери, что так её манила, впору было ехидничать – вход и впрямь оказался заперт на замок, а пыль на ручке красноречиво говорила, что дверями давненько не пользовались.       – Ломай, – скомандовала Маринетт.        – Я не собираюсь так небрежно рисковать тайной личности, – воспротивился Адриан.       Нервозность нарастала. Они в смятении топтались у заброшенного крылечка и время от времени ловили на себе взгляды прохожих. Хорошо, что Маринетт не пришло в голову раздобыть отмычки, а то ехали бы уже в наручниках в отделение полиции.       – Тогда я, – с явным недовольством рыкнула она. – Мулло…       – Стой! «Ещё не лучше».       Отговорив спутницу от рисковой затеи, Адриан огляделся и, заприметив скрытый от взглядов уголок между припаркованных автомобилей, юркнул туда, чтобы перевоплотиться. Нельзя подвести Леди, в каком бы обличье она ни расхаживала по Парижу.       Маринетт, когда препятствие рассыпалось чёрными хлопьями, заметно оживилась и бодро нырнула в тёмный коридор. Вот это отвага! Вот настоящая героиня. Кот Нуар почувствовал, что на место прежних смутных сомнений пришло вполне понятное и уже хорошо знакомое чувство. Он снова хотел с жаром обладать ею, а не гоняться за неуловимыми преступниками. Хотел жить и наслаждаться каждым мгновением вместо этой вечной гонки за кубок победителя. Хотел… хотя бы коснуться её руки. Жаль, что она не в красном.       – Нам вниз, – голос Маринетт прорезался сквозь паутину мыслей, когда они оба замерли перед лестницей.       Казалось бы, проще простого, взять и спуститься, но что-то подсказывало, что увиденное его не обрадует. Но не отступать же теперь. Маринетт и не думала о бегстве, а шагала во тьму, разрезаемую слабеньким лучом фонарика на телефоне, даже не перевоплотившись.        – Есть кто-нибудь? – крикнула она в пустоту подвала.       Эхо отразилось от стен и вернулось, вызвав волну мурашек. Разве не так начиналась добрая половина хорроров? Кот дёрнул плечами. В нём крепло одно желание – уйти. Хотя… нет, ложь. Было и второе – вычислить того, кто подбросил эту записку с адресом и навалять ему от всей души.       – Взгляни-ка сюда, – крикнула Маринетт.       Отзвук эха снова покоробил, но её неугасающий энтузиазм Нуар расценил как причину задвинуть собственные страхи куда подальше и вытащить на поверхность прежнего смелого Кота, который никогда не отказывался от возможности повысить ставки.        – Что тут?        Он двинулся на голос и обомлел. Взгляд упёрся в стенд, которому позавидовали бы лучшие в мире частные детективы. Вся его поверхность была увешана снимками, да не простыми, не каких-то абстрактных людей, нет. Тут был Нино Лейф. Была и Алья Сезар по соседству с картинкой лисы. Кое-какие карточки по странному стечению обстоятельств были сорваны, некоторые в скомканном виде валялись на полу. Он на всякий случай пнул обрывок снимка парня с выкрашенными в голубой волосами подальше, чтобы Маринетт точно не заметила. Она здесь тоже была. Ровно по центру, а рядом с нею – любовь всей его сознательной жизни, его Леди в красном.        – Быть не может… – с абсолютнейшей растерянностью пробормотал Кот. – Не может быть…       Дышать стало тяжелее. Воздух, что ещё пару минут назад казался вполне сносным, теперь разъедал лёгкие. Этот таинственный некто, который обустроил тут логово, проделал немалую работу. И весьма удачную, раз умудрился раскрыть столько личностей. И неясно было, его самого тоже узнали и сорвали снимок, или же он всё ещё хоть как-то защищён. Какими же хрупкими оказались тайны. И какими эфемерными теперь виделись надежды на безопасность.       – Нам лучше убраться отсюда. И поскорее, – проговорил Кот, на ощупь пытаясь найти руку Маринетт.       – Но тот, кто это всё устроил, придёт сюда, и тогда мы…       – И тогда мы точно проиграем, потому что не сможем дать бой на его территории.       К великому облегчению Маринетт спорить и настаивать на своём не стала, геройствовать больше не рвалась и покорно позволила вывести себя на улицу. На её лице читалась глубокая задумчивость. Никаких иных эмоций от разоблачения, даже если они и были, разгадать не удалось.