Глава 32. Ни один, кроме...

Ты дорога моя неопасная

И теперь мне, похоже, не сбиться.

Если боль залепить лейкопластырем

И лететь дальше раненой птицей. Я не знаю, где точки отмечены.

Слишком сложно во всё это верить.

Мне взамен предложить больше нечего,

Кроме самой последней потери…

Помоги мне/Город 312

      Маринетт никогда прежде не считала бег своей визитной карточкой. Каждый раз, стоило ей хоть немного разогнаться, чтобы успеть на автобус или сократить жалкие секунды до родных объятий, ноги непременно находили за что запнуться. Общественный транспорт уходил без нерасторопной пассажирки, а человек, в руки которого она так рьяно летела, успевал её поймать за мгновение до приземления на пол. Но сейчас нельзя было думать о собственной неуклюжести.       Сердце билось в районе горла, мучила одышка, живот скручивало от спазмов, а напряжённые мышцы так и норовили надорваться. Усталость, нервы, алкогольный дурман – кошмарное для и без того шаткой психики сочетание.       Но поздно отступать. Вперёд толкало острейшее чувство близости великих перемен. Остался какой-то шаг до воплощения безумной затеи.       Какой-то? Это ж надо так недооценивать свои деяния!       Осознание, в какую чёрную бездну она загнала саму себя, ударило хлыстом. Душу разрывало. Одна часть неслась вперёд по тёмным коридорам, теша себя вполне ощутимыми надеждами, что никогда сюда не вернётся. Другая то металась по телу в панике, то сжималась в крошечный комок и замирала. Страх не давал этим фрагментам слиться воедино – боязнь быть пойманной и наказанной, но даже не обманутым ею человеком, а самой вселенной.       К леденящему кровь ужасу примыкало ещё одно чувство – ненависть. Да, Маринетт с каждой секундой, с каждым ударом подошвы о паркет, что резонировали с измученным сердцем всё более яростно ненавидела… всех: Адриана, что не преминул возможностью окончательно доломать её личные границы, и себя, за то, что вместо честной беседы и человеческой просьбы выбрала преступное воровство.       Как же низко ты пала, Маринетт. Как отмываться от этой липкой паутины ошибок и грехов?       Что говорила о присвоении чужого имущества буква закона, она не знала, да и не правосудия страшилась. Ей казалось, что с минуты на минуту спящий особняк взбунтуется против предавшей доверие гостьи – что стены сузятся и сожмут её гигантскими тисками, а пол вспорют острые колья, которые пронзят тело насквозь. Но дом молчал, как ему и полагалось, лишь справа на уровне головы мелькнули из тьмы два зелёных огонька.       – Ты же понимаешь, что сейчас делаешь? – проворчал тихонько Плагг, что против собственной воли летел по коридорам вслед за мечущейся на грани безумства Маринетт.       Пальцы, сложенные в кулак, сжались посильнее, чтобы ещё острее ощутить зажатый в них груз – ценность, которой цены не было ни в этом мире, ни в бесконечном числе параллельных альтернатив, если допустить, что они существовали. Металл от жара ладони нагрелся.       – Да, – бросила Маринетт, чуть сбавляя скорость.       Вот и всё. Произнеся этот односложный ответ вслух, она навсегда отрезала для себя пути отступления. Нельзя отныне притвориться глупышкой и сделать вид, что колечко прихватила любопытства ради. О её преступных деяниях знали уже как минимум два существа.        – И ты уверена в своём решении? – донеслось слева.       Маринетт остановилась, упершись рукой в стену. Плагг и Тикки зависли в воздухе в метре от её сгорбившейся фигуры.       Этой ночью кальвадос, наверное, был лишним, но иного способа вывести Адриана из игры в голову не пришло. Впрочем, вряд ли это могло в корне переломить исход. Алкоголь даровал решимость, пробуждал сильную духом Маринетт, которая способна идти до конца, и призывал стать такой, какой она сама себя и не помнила.       Самой лучшей.        – Никогда прежде не была в чём-то настолько сильно уверена, – она сдержанно улыбнулась самыми краешками губ. – Никогда прежде, Тикки…       Квами не стала скрывать от вновь обретённой хозяйки довольной ухмылки, и взгляд её просиял так, словно Маринетт в прошлой жизни эту громкую фразу произносила едва ли не через день.       – Тогда захвати ещё кое-что из сейфа, – проговорил Плагг, двинувшись дальше и повернув в сторону кабинета, не оставляя выбора, кроме как следовать за ним. – Я подскажу, как открыть.       – Я знаю код, – Маринетт тронулась с места. – Кармическая, выходит, дата…       Адриана она оставила беспробудно спящим и за его пробуждение даже с учётом внезапной авантюры со вскрытием сейфа переживала лишь самую малость. С вероятностью почти девяносто девять процентов он уже видел сквозь плотно закрытые веки фантазии одержимого её геройской ипостасью мозга. Огромный камень скатившийся с плеч с грохотом рассыпался в мелкую крошку – какое же счастье, что настоящая она отныне вольна не участвовать в этих прихотях.        Заминка с изменением плана вышла недолгой. Спустя десять минут Маринетт снова бежала, но на этот раз лицо обволакивали потоки прохладного ночного воздуха.       Бессовестно красивые, беспощадно дорогие и жутко неудобные туфли она сбросила в темнице, что гордо именовалась гостевой спальней. Там же на незаправленной постели оставила последнее напоминание о Леди в красном – платье, над которым усердно трудилась последние две недели.       Всё целиком, от первого штриха эскиза до последнего стежка, оно было выполнено с одной единственной целью и послужило на славу. Взгляд Адриана в первые же секунды затуманился так сильно, что стало ясно – сложно ему будет противостоять собственному помешательству. Так и вышло – он проиграл сам себе. Его слабость обернулась против него.       Теперь Маринетт облачилась в безразмерную толстовку, в кармане-кенгуру которой прятались Тикки и Плагг, и все свои ценности, что она точно не могла оставить в особняке Агреста, уносила в рюкзаке за спиной.         Ноги сами строили маршрут, позволяя голове хотя бы на время отключиться и передохнуть от обдумывания манипуляций и просчитывания наперёд партии, которую никак нельзя было проиграть. Мелькали редкие огни фар, шумела река, скулил под сводами мостов ветер.       Маринетт замедлила шаг, огляделась и обнаружила себя на причале, который совсем недавно взяла в привычку рассматривать с высоты. Ладонь поймала первые капли начинающегося дождя, плечи дёрнулись от ставшего ощутимым осеннего холода, и пришлось признать, что сейчас бы не помешал плащ, который при скоропалительном побеге показался излишеством.       В этом уголке Парижа совершенно ничего не изменилось: фонари противоположного берега творили магию, роняя в воду своих зеркальных двойников, а здесь, у каменной пристани, громоздился корабль. Тусклый лунный свет, приглушённый дождевыми облаками, не давал разглядеть детали, но Маринетт помнила, что с палубы давно сняли всяческие украшательства, а яркие краски выгорели на солнце. Никто более не горел рвением поддерживать здесь атмосферу вечного праздника, и глаза от этой мысли болезненно защипало.       По-хорошему следовало двигаться дальше, а ещё лучше – взять такси и, спрятавшись в тепле и уюте временного прибежища, ехать домой, чтобы завершить запланированное, но Маринетт, подтянувшись руками, уселась на пока ещё не намокшее каменное ограждение. Может, так алкоголь поскорее выветрится, а разум снова станет чистым?       В густой тьме, что окутывала верхнюю палубу, замелькал крошечный огонёк, а спустя пару мгновение прочертился и силуэт девушки с сигаретой. В голову в очередной раз полезли мысли, что при всей безграничной любви Луки из Маринетт вышла отвратительная супруга, разлучившая своего любимого с семьёй из-за глупых страхов возвращения на родину.       Многого сейчас хотелось: броситься к трапу, нарушить сонное оцепенение и утонуть в объятиях Джулеки, ведь наверняка вдвоём было бы куда легче проживать одну и ту же боль, тоже чиркнуть зажигалкой и наполнить лёгкие дымом, ведь сейчас бы даже иллюзия спокойствия не повредила, и попросить наконец прощения, ведь Лука свой выбор уехать из Парижа прочь сделал ради неё. Маринетт снова оглядела руки. На левой теперь красовалось магическое кольцо, чудесным образом подстроившееся под нужный размер, правая пугала пустотой.       – Прости меня, – прошептала она, бросив взгляд на мрачное небо. – Так было нужно.       Безымянный палец снова обзавёлся обручальным кольцом, которое Маринетт выудила из потайного кармашка рюкзака. Это украшение согревало куда сильнее чем все талисманы, что ей доводилось носить. Не серьги даровали силы, а эти несколько граммов золота, принятых из рук самого прекрасного человека во всём мире.       Крупные капли дождя падали прямо за шиворот и стекали по спине, отзываясь ознобом. Маринетт накинула капюшон и расправила плечи. Всё правильно. Всё, что делалось, делается и будет делаться ради святой любви априори правильно! Ох, если бы повторение мантр хоть как-то помогало убедить разум в допустимости воровства, было бы куда легче. Но пробудившаяся совесть начинала планомерно грызть изнутри, побуждая если не открыто покаяться, то хотя бы тайком подбросить камни чудес, всю шкатулку и книгу обратно их хранителю. Чудовищная мука.        – Если приняла решение, действуй, – донёсся ворчливый голос из кармана. – Или хотя бы покорми.       – Эй! Ты можешь думать о чём-то, кроме еды?! – возмутились ему в ответ.       – Могу, когда сыт! А у хранителя в последнее время такие тараканы в голове, что ему не до сыров. Может, пришла пора перемен?       – Но Маринетт не обязательно выслушивать твоё недовольство!       Перепалка квами перенаправила поток мыслей в иное русло. Феликс вполне чётко говорил о цене. Жизнь за жизнь. Тогда эта информация хоть и стала неожиданно пугающим откровением, не полностью выбивала почву из-под ног. Сейчас Маринетт застыла в сантиметрах от цели и чувствовала обидное бессилие.       Что она могла предложить? Что отдать? Только то, что самой страшно потерять, – то немногое, что у неё осталось. Быть может, этой жертвы окажется достаточно для верховного магического существа, которому подвластно вершить судьбы простых смертных?       – Будет тебе сыр, – мягко улыбнулась выглянувшему из кармана Плаггу Маринетт.       Сообразив, что потчевать квами заплесневелым эмменталем, что месяца два валялся на полочке дверцы холодильника, не комильфо, она наметила курс на магазин.       – А печенье? – обиженно протянула Тикки.       – И печенье! – утвердительно кивнула Маринетт.

***

      Квартира, ставшая парижским домом и повидавшая немало слёз, встретила темнотой и спёртым воздухом. Уезжая мама явно не рискнула оставлять окна открытыми, и Маринетт сейчас первым делом распахнула все створки. Как только внутрь ворвалась прохлада осенней ночи, она выдала квами заслуженное угощение, а сама уединилась в комнате, усевшись на кровати в обнимку с подушкой. Покой, тишина и время для раздумий – вот то немногое, в чём сейчас нуждался натруженный разум.        Кольцо, украденное у Адриана, ощущалось чем-то инородным, хоть сидело как влитое и выглядело лаконичной серебряной полоской. Одного вскользь брошенного взгляда хватило, чтобы ощутить себя полнейшей дрянью. Тело ещё помнило чужие касания, от которых на душе становилось омерзительно холодно. Сознание не преминуло напомнить, что какими бы желаниями и целями Маринетт ни пыталась оправдаться, она всё равно оставалась изменщицей, предавшей светлые чувства и недостойной ничьей любви, не то что Луки Куффена. Вот кто был самым лучшим.        Размышления неслись дальше, всё сильнее раскачивая чаши весов. Феликс той страшной ночью, что они провели в больнице, беспокоясь за Кагами и малыша, коснулся не только вопроса цены желания. Он упоминал и о запрете делать что-то ради личной выгоды. Выходит, она снова рвалась нарушить правила. Преступление на преступлении… Какое наказание предполагалось здесь?       Маринетт криво усмехнулась. Воображение отчётливо нарисовало наручники, что светились золотым светом и жгли запястья, и жутковатую комнатку без единого источника света, где ей предстоит провести остаток дней за то, что пошла на поводу у измученной одиночеством души. Что же движет теми, кто знает свой удел, но не отступает? Что заложено в фундамент их поступков?

«Преступления этих людей, разумеется, относительны и многоразличны; большею частию они требуют, в весьма разнообразных заявлениях, разрушения настоящего во имя лучшего». 

      В голове зазвенело, Маринетт подскочила на ноги и принялась кружить по комнате. Да разве это преступление? И разве можно вести речь о личной выгоде? Она всего лишь вожделела воссоединиться с любимым и тихо жить, никого не трогая и никому не мешая, но упустила кое-что из виду. С её подачи мог вернуться в этот мир аквамариновый Змей, имени которого она так и не узнала, – отважный герой, который когда-то защитил её. Слёзы хлынули из глаз столь сильным потоком, что Маринетт вмиг перестала различать очертания предметов, но она взяла себя в руки, глубоко вдохнула, протяжно выдохнула и растёрла влагу по лицу.       Лука – талантливый музыкант, замечательный сын и брат, лучший на свете супруг, который наверняка стал бы не менее прекрасным отцом, мудрый носитель камня чудес… В нём нуждался не только её маленький мирок, который превратился в пыль с его гибелью, – сама вселенная не могла существовать без него.       А кто Маринетт? Бесправное существо, обязанное жить по указке, или же… человек, который способен менять порядок вещей? Что, если она из тех, для кого заветы и правила – лишь ничего не значащие закорючки на листах? Тогда… тогда иного выбора и быть не могло.       Пальцы принялись потрошить рюкзак. Шкатулка и книга сейчас не виделись бесценными вещицами и нашли место на краешке стола. Вокруг себя Маринетт, снова устроившаяся в кровати, разложила свои персональные драгоценности.        – Я никогда не дам тебя в обиду, – прочитала она с оборота фотографии и захлебнулась новыми слезами. – Я никогда не…       Ни единой живой душе не было известно, что произошло в канун Рождества на заледенелой дороге в пригороде Парижа, но Маринетт была уверена, что она отделалась пустяковыми травмами только благодаря молниеносной реакции мужа. И от пугающих сновидений, что потихоньку проливали свет на её геройское прошлое, тоже берёг Лука. Быть может, он знал что-то, о чём ей и не следовало помнить? Не давал в обиду…       Не солгал.       На другой фотографии, что оказалась в руках, никакой подписи не значилось, зато с неё пронзительно в самую душу заглядывали лазурные глаза. Отчего-то глядя на этот снимок, немало пострадавший в ту жуткую ночь на кладбище, она особенно отчётливо ощущала присутствие Луки рядом, будто он не существовал в запредельно далёком мире, а сидел рядышком на кровати и бережно гладил по плечам. Казалось, он вот-вот заговорит, но тишина окружала Маринетт. Зловещее и непроглядное молчание, которое до колющей боли в сердце хотелось прервать.       Сложно было противостоять логике этого мира. Быть может, Адриан прав, и она лишь выдавала желаемое за действительное, но как же приятно оказалось существовать с мыслью о незримом присутствии любимого поблизости… Не в пример панике, что заставляла душу метаться в поисках пристанища, пока тело покорялось требовательным рукам Агреста. Вдоль позвоночника от воспоминаний выросла полоска колючих мурашек.       – Почему ты не остановил меня, когда я шла к нему? – всхлипнула Маринетт.       Горькая волна разочарования поднялась из глубин и захватила разум целиком. Она сама отвечала за свои поступки, знала, на что шла, и понимала масштаб предательства. Но можно ли теперь прикрываться с виду благородными целями? Что она скажет, впервые заглянув в живые глаза Луки, если всё сложится? Есть ли в человеческом языке такие слова, способные вымолить прощение, или правильнее и честнее сразу уйти? Так и не найдя ответов, она отложила снимок в сторону и потянулась за письмом. Строки больше не были секретом, но сердце в груди замирало перед прочтением. 

«Маринетт… И снова здравствуй, родная. Глупости какие, да? Я только-только положил трубку. В ушах до сих пор звенит колокольчик твоего милого голоса, а я пишу…»

      Она принялась читать знакомый текст вслух, не обращая внимания на вспарывающие горло рыдания. Письмо мысленно возвращало назад в прошлое и бросало от события к событию словно хлипкую дощатую лодочку с вёслами, волей судеб оказавшуюся не на привычной спокойной глади небольшого озера, а посреди бушующих волн своенравного океана.       Маринетт вспоминала многое: какими заговорщическим улыбками они с Лукой обменивались, когда мама разглядела пуговки с китайскими драконами, как заливисто она хохотала, когда прибой щекотал её ступни, а муж уводил её куда-то в одному ему известный уголок береговой линии, сокрытый от чужих взоров, как уютно было, когда она щекой касалась родного плеча, разглядывая рвущиеся в ночную мглу искры от костра.       Воспоминания неслись дальше, обнажая и менее приятные уголки: жуткое головокружение, больничные стены, полную растерянность и лазурные глаза, обладатель которых был незнаком, но уверял, что всё будет хорошо.       Дальше высилась непреодолимая стена. Как Маринетт ни старалась, преграда не рушилась и прошлое не обнажалось. Каким был тот Лука, что в образе змея принял удар на себя? Пальцы нащупали ещё одну находку с «Либерти» – маленькую фигурку божьей коровки. Вот же ответ… Он знал всё прежде. Понимал её сущность и… любил. Но что её заставляло быть слепой и не отвечать на чувства? Разве можно было их не распознать, не заметить, неправильно понять? Разве можно было не любить это чудо в ответ?       Маринетт повертела между пальцами браслет, который забрала из старых вещей мужа вместе с божьей коровкой, ласково, со всей живущей внутри любовью, погладила неглубокие трещинки, прижалась к коричневой шершавой поверхности губами и изо всех сил попыталась представить Луку рядом.       Она вдохнула так глубоко, что голова закружилась. Пахло кожей, чем-то незнакомым, но будто уносящим в прошлое, немного розмарином, бергамотом, пачули, мускусом и… сладостью цветущих глициний, растворяющейся в свежести морского бриза. Запахи концентрировались, сгущались в нечто материальное, ложились пластырем на кровоточащие раны… и становилось легче. Крепли силы лететь дальше – навстречу самому дорогому человеку.       Маринетт зажмурилась, сделала ещё один вдох и представила любимый образ в мельчайших деталях. Светящиеся теплом голубые глаза, точёную спинку носа, высокие скулы, тонкую линию губ с изящным изгибом, родинку в основании шеи, которой сейчас отчаянно хотелось коснуться. Глаза жгло столь сильно, что распахнуть веки уже не получалось. Она обхватила себя руками за плечи и прислушалась к ударам собственного сердца.       Оно уже не просило – требовало.       – Ты хочешь ко мне вернуться? – прошептала Маринетт в пустоту комнаты.       Приоткрытая створка окна с оглушающим грохотом распахнулась настежь, заставив вздрогнуть.       Ни к чему толковому не привели честные попытки отгоревать потерю. Свет покинул жизнь, а пустота заполнилась болью, и лишь один человек мог подарить исцеление. Прервать бесконечное «до», чтобы вновь окунуться в счастливое совместное «после».       – Я готова, – Маринетт, прокашлявшись, позвала квами к себе.       Их полные участия и поддержки глаза излучали понимание ситуации и готовность пойти навстречу. Это обнадёживало. Стали бы мудрые существа покорно исполнять волю незаконной владелицы, если бы её намерения грозили этому миру крахом?        – Тикки, Плагг, – пальцы до боли стиснули браслет, – раскройте себя.       Яркий свет слепил так сильно, что пришлось невольно закрыть лицо ладонями. Кожаный аксессуар упал на колени, но Маринетт сразу подхватила его обратно, будто он оставался для неё ниточкой, тянущейся к привычной реальности среди творящейся магии. Сквозь пальцы мало что удавалось разглядеть, но судя по масштабам вспышек крошечные квами выросли до исполинских размеров.        – Я Тикки, квами созидания, – прогремело в воздухе. – Я – это всё чего ещё нет и чему предстоит быть.       – Я Плагг, квами разрушения, – столь же громко прозвучало следом. – Я – это всё, что было и чего больше нет.       Маринетт, вдохнув поглубже, убрала руки от лица. Представшие перед взором инопланетного вида существа выглядели таинственно, но не ввергали в панический ужас, как делал Адриан одним лишь изломом улыбки. Удлинившиеся конечности не пытались схватить несколько растерявшуюся девушку. Светящиеся глаза не намеревались испепелить. Пространство комнаты заполнили собой вовсе не враждебно настроенные чудовища, нет, это по-прежнему были Тикки и Плагг, готовые перекраивать мир вместе со своей владелицей. Нужные слова, когда-то в спешке прочитанные в книге, услужливо всплыли в памяти.       – Гимми, раскрой себя.       Сияние усилилось, яркие пятна рассыпались искрами, но Маринетт не против была даже сжечь сетчатку, поэтому не зажмуривалась и не отворачивалась, а лишь сильнее стискивая браслет, некогда принадлежавший Луке, наблюдала за новыми метаморфозами.       Явившейся на её призыв сущности явно было тесновато в квартире – ей пришлось согнуться пополам, чтобы не пробить потолок и не взбаламутить жильцов этажом выше. Голова её зависла в паре десятков сантиметров от лица Маринетт. Можно было рукой дотянуться до светящихся контуров, и всё же в происходящее верилось с трудом.       Могла ли она предположить, что меньше чем за год в её жизнь сокрушительным вихрем ворвётся магия? Почему сейчас она, скептик по натуре, разглядывала черты не то зверя, не то насекомого, не то древнего божества? Что делать? Молчать? Пасть на колени и склонить голову?       Маринетт сглотнула и стиснула зубы. Если держать в голове мысль, что эта диковинная форма жизни может исполнить любое заветное желание и подарить то, без чего так и не вышло полноценно жить, получалось не так и страшно. Разве что волнительно до мелко подрагивающего контура брови.       – Я Гимми, квами реальности, – прозвучал глубокий и полностью заполняющий собой пространство голос. – Я это всё, что есть было и будет.       Комната светилась ярче улицы, тонущей в огнях неоновых вывесок. На полу и постели проступили загадочные символы, значение которых разгадать не удавалось. Воздух, пропитавшийся магией, дребезжал, и Маринетт пообещала себе, что если этот сеанс не высосет из неё всю энергию и не оставит беспомощно умирать в одиночестве, она с месяц-другой не притронется к камням чудес.        – Здравствуй, человек, – снова раздался голос. – Чего ты хочешь?       Вот так просто и без предисловий… Должно быть, всякий, кто уже пытался пробудить Гимми, своей никчёмной болтовнёй только понапрасну тратил время. Не хотелось гневить это создание. Неизвестно, насколько могущественны его силы.       – Я хочу вернуть своего любимого, – проговорила Маринетт.       Заранее отрепетированная фраза прозвучала тихо, не слишком уверенно, но без запинок, заиканий и искорёженных слов. Существо наклонилось ещё ближе, и по коже прокатились импульсы. Выдержать пристальный взгляд светящихся глаз оказалось не под силу и Маринетт уставилась в закорючки, усыпавшие смятую постель.        – И какую цену ты готова заплатить?       Она снова обратила взор на Гимми. Щёлочки глаз квами реальности стали уже. Он внимательно её разглядывал, испытывал, проверял на прочность. Желал узнать, что собеседница, посмевшая вызвать его в материальный мир, готова предложить взамен исполнения желания. Маринетт почувствовала волну дрожи, которая за доли секунды расползлась по всему телу. Всё пропало… Определённо, всё пропало. Наедине с собой придуманный план казался замечательным, под властью магической сущности – дурацким и нелепым настолько, что слова застряли в горле.       – Ты зна-а-аешь цену, – протянул Гимми, точно смакуя каждый звук.        Скольких же разбитых горем безумцев, готовых на крайние меры, повидал квами реальности за тысячелетия своего существования? Отличалась ли Маринетт от всех них?       – Жизнь за жизнь, – продолжал греметь голос.       Сколь отчаянно она желала коснуться родных чуть грубоватых от гитарных струн подушечек пальцев, столь же сильно страшилась оборвать чужую жизнь. Да, земля носила полчища убийц, маньяков и грабителей – преступников, ряды которых она пополнила сегодня. Ни один из них, каким бы омерзительно гнилостным ни было его нутро, не заслуживал стать безвольной жертвой.       Ни один, кроме…       – Я же не прошу начинать его жизнь с нуля! Просто верни его и отдай ему… – Маринетт выдохнула прежде чем выпалить решение, которое изменит всё, – половину времени, что отведено мне.       – О, глупый человек, – театрально нахмурился Гимми. – Откуда тебе знать, что тебе не осталось прожить лишь месяц, или неделю, или сутки?       – Даже если мне осталось только двадцать четыре часа, у меня будут целых двенадцать, чтобы провести их с ним. Так что да. Я уверена!       – Достойный ответ, – Гимми наметил подобие улыбки, от которой стало не радостно и не спокойно, а скорее жутко. – Да будет так!       Маринетт почувствовала головокружение такой силы, что сопротивляться было бесполезно. Она до боли в пальцах стиснула браслет Луки, рухнула, лишённая всяких сил, на простыни, но упала отчего-то не на кровать, а в зияющую бездну.       Материя с треском рвалась на лоскуты и тут же сшивалась не слишком аккуратными руками невидимого портного или хирурга, что бросился реанимировать рушащийся мир.        Свет померк.