Глава 33. Любовь сильнее смерти

Gimme just one wish!

If I could give it all away

I'd do it just for one more day

And trade it in for one more moment

Tell you what I never told you

All the things I left unsaid

I meant to say before you left

Miss you/Nickelback

             Маринетт понятия не имела, сколько времени прошло. День, час, минута… Секунда? Глаз она не открывала и воспринимала мир через осязание, обоняние и слух, веруя, что чувства не ошибались. Она лежала в смятой постели, прильнув к обнажённой размеренно вздымающейся груди, слышала удары сердца, настолько ровные, будто это не сгусток мышц гонял кровь, а метроном хладнокровно отсчитывал мгновения, и уже знала, что увидит, когда распахнёт глаза.       Так билось сердце только одного человека.       – Лука, – прошептала Маринетт, чуть приподнявшись и наконец разлепив усилием воли веки, чтобы обратить взор на человека в постели. – Лука… Боже… Получилось…       С её губ сорвался шумный, отрывистый вздох, напоминавший всхлип, и она поспешила приложить ко рту ладонь, чтобы своей несдержанностью не потревожить сон. Отчего-то казалось, что Лука невероятно изнурён и нуждался в отдыхе. Маринетт, отчитав себя за шум, улеглась обратно, прильнув щекой к груди, но уже спустя пару минут подскочила обратно, решив, что мозг окончательно сдался в плен фантазий и теперь попросту обманывал её.       Но зрение с разумом существовали неделимо. Она видела Луку. Живого… Дышащего… Если бы кто-то пару лет назад сказал ей, что самый лучший звук – это лёгкий свист, с которым воздух покидает ноздри спящего человека, она бы в голос расхохоталась. Но мироустройство пошатнулось и вынудило ценить каждую мелочь.       – Как же я по тебе скучала, – беззвучно шевельнула губами Маринетт.       Соблазн коснуться мужской щеки был велик, но она пообещала себе беречь его сон и принялась разглядывать, любуясь чертами, которые знала наизусть, и выискивая новые детали. Лука пах глициниями и морем, и ей до щемящей боли в груди захотелось домой в Кассис, в их светлую спальню с воздушными занавесками. Волосы с побледневшим, но сохранившимся голубым отливом разметались по подушке и кое-где спутались. Вот бы запустить в них пальцы и долго-долго перебирать… Маринетт и этот порыв сдержала, позволив себе лишь откинуть одну непослушную прядку со лба.       Сколько им теперь отведено?       Её пальцы по-прежнему зажимали браслет, и этот кожаный ремешок не давал забыться. Она правда это сделала: сблизилась с Адрианом, отвоевала серьги, обманом завладела кольцом и отдала годы жизни любимому. Время для математических упражнений она выбрала неудачное, но в голову теперь упрямо лезли цифры. В день своего двадцатидевятилетия она осознанно лишилась половины оставшегося времени в этом мире, но потеря эта виделась ничтожным пустяком по сравнению с новообретённым счастьем. Уголки глаз защипало, и пришлось убрать наконец в сторону браслет, чтобы смахнуть первые слёзы.       – Как же я люблю тебя, – снова прошептала Маринетт.       Сил оторвать взгляд от Луки она не находила – слишком хорошо помнила, как поглаживала кончиками пальцев застывшую маску перед тем, как гроб опустили в землю, слишком живо чувствовала тот пробирающий до костей холод от соприкосновения с бледной кожей. Уму непостижимо, сколько стараний было приложено, чтобы спрятать следы чудовищной аварии, что оборвала нить жизни. Луку хоронили безукоризненным, но магия вскрыла всё.       Шрамов прибавилось. Широкие белые и красные линии, местами извитые и будто перекрученные, исполосовали грудь, шею и даже лицо, но строгой мужской красоты украсть не смогли. Кожа выглядела растрескавшейся, обожжённой. Маринетт, смахнув с щёк новую порцию слёз, принялась невесомо повторять контуры полосок один за другим. Она обязательно полюбит каждый след – каждое напоминание о скоротечности земной жизни. Она уже их любила, ведь все эти отметины – отныне часть его, её любимого мужчины.       – Лука… – новый всхлип не удержался в горле. – Наконец-то всё закончилось.       Маринетт склонилась ниже, чувствуя живое тепло, исходящее от тела, прошлась пальцами по неровностям кожи, что были ей знакомы прежде, и поцеловала тот самый шрам, что привёл её к осознанию причастности мужа к миру магии, в котором она теперь погрязла навечно.       Столько лет она наивно верила в легенду о мотоцикле… Столько лет с содроганием косилась на проносящихся мимо железных коней и с жалостью поглядывала на супруга, разгадывая, не мечтал ли он в глубине души снова испытать лёгкость и свободу от лихого полёта против ветра… Этой чудовищной раны на плече могло и не быть, не бросься он служить её живым щитом. Сколько же выдержки нужно было иметь, чтобы каждый день смотреть на ту, что стала причиной шрама, и ни разу не обмолвиться о случившемся... Она была жизнью ему обязана и ничего об этом не знала.       Слёзы полились быстрее прежнего, дышать стало невыносимо тяжело и Маринетт проскулила сквозь стиснутые зубы от невозможности вымолвить запоздалое «спасибо».       Лука шевельнулся. Его ресницы задрожали, уголок рта дёрнулся в сторону, и спустя пару мгновений открылись глаза – помутневшие, будто измождённые и познавшие скорбь, но как и прежде до безумия любящие. Туманная завеса прятала чистую лазурь, но была бессильна против возвышенных чувств. Любовь сильнее смерти. Это они оба знали теперь наверняка.       – Ма-ри-нетт… – по слогам проговорил Лука, словно речь давалась ему с трудом.        Его пальцы коснулись её скулы, и сокрушительные рыдания, оглушающе громкие, несдерживаемые и неконтролируемые, наконец прорвали оборону.       Она столько раз мечтала услышать собственное имя, окаймлённое этим бархатистым тембром, не счесть – в плену больничных простыней, среди мрака могильных плит, на крышах, утопающих в закатном золоте, в требовательных и властных чужих объятиях, что разрушали в ней всё живое.        – Мне нужно, – она выхватила глоток воздуха и прижалась ближе, – так много тебе рассказать…       – Успеется, – сипло отозвался Лука и сомкнул на её спине руки.       С новой точкой отсчёта в её жизнь вернулось тепло, в котором она так отчаянно нуждалась. И какая теперь разница, сколько ещё дней рождения ей предстояло отметить? Она больше ни минуты не потратит на пустые дела. Ей нужно успеть миллионы раз признаться в любви и сказать всё, что Лука не успел услышать: про то, что как только он вернётся к музыке и отправится покорять новые города, она обязательно поедет следом и будет не шептать напутствие в телефонную трубку, а целовать за минуту до выхода под свет софитов; про то, что когда к ней вернётся вдохновение, она сошьёт с десяток костюмов для выступлений и спинку куртки обязательно украсит рисунком аквамаринового змея, про то, что на следующее Рождество она облачится в розовый фартук и запечёт индейку с пряностями. Быть может, через год они снова прогуляются по улочкам Милана и полюбуются каналами Венеции, а то и вовсе расширят географию поездок и откроют для себя другие континенты. Быть может, узнают, что их маленькая семья станет на одного, а то и сразу двоих человек больше…       Слёзы не переставали жечь лицо, но Маринетт знала, что прошла этот путь не зря. Теперь ей открылась истинная ценность счастья – тех обыденных маленьких радостей, что в ежедневной суматохе часто оставались незамеченными: поцелуев в первые минуты после пробуждения, уютных вечеров под одним на двоих пледом, прогулок по пляжу, взявшись за руки, гитарных аккордов, наполняющих воздух волшебством.       – Иди ко мне, – прервал череду судорожных всхлипов голос Луки.       Он зазвучал чётче и увереннее – так, что у Маринетт не осталось ни единого шанса верить в происки воображения.       Это был он! Её Лука.       Он принялся гладить её по спине, а ей хотелось проклясть неудобную лишнюю одежду, пропитавшуюся городской пылью и мешавшую чувствовать даримый ей трепет. Да и достойна ли она теперь этих нежностей?       Порез на собственном запястье зажил тоненькой светлой полоской, а остальные следы той переломной ночи и вовсе исчезли с карты тела, но жили в памяти, не давая забыть о её предательстве. И что с того, что в чужую постель её толкала слабость? Что с того, что внутренняя пустота в ту страшную ночь достигла апогея и едва не разорвала на части? В конечном счёте она использовала своё тело как разменную монету ради достижения целей. И как ей теперь зваться? Словечко в голову шло лишь одно, оскорбительное и унизительное, как раз под стать ей. Ни жалость к себе, ни благие намерения оправдать гнусной измены не могли. Крепкие руки потянули её вверх, но она обмякла и не двигалась.       – Ты так многого не знаешь, – пролепетала Маринетт, давясь горькими слезами.       Как же глупо и самонадеянно было думать, что сегодняшний день ознаменуется новым началом их совместной истории. Это новое начало для других, но не для неё. Она сдержала слово – вернула сына и брата в семью, талантливого музыканта его почитателям, героя, которому не нужен магический облик, этому миру.       Должно быть, что-то страшное для Маринетт произошло в финале той далёкой битвы, раз психика отключила память, а Лука в эту жуткую тайну был посвящён и изо всех сил оберегал её от… самой себя. Она уткнулась носом в его грудь и шумно втянула воздух, стараясь запомнить кружащий голову запах.         – Поверь, я многое знаю. Но всё потом. Ну же, иди сюда, – ладони сместились на плечи и уже силой направили её, не находящую сил сопротивляться, вверх, вынуждая очутиться ровно напротив лица, покрытого россыпью шрамов. – Я… соскучился. Боже, как я соскучился по твоему теплу.       Пальцы, что бережно перебирали волосы на затылке, чуть подрагивали – Маринетт это явственно ощущала даже сквозь собственный плач, сотрясающий тело. Картинка перед глазами продолжала размываться, и она уже плохо разбирала детали, но потянулась по наитию к губам, что тоже плавно двигались навстречу. И мысли, свинцовые, громоздкие и неуклюжие, что прежде заставляли верить в собственное грехопадение, вдруг вытолкнулись куда-то прочь из головы, не оставляя за собой даже горького шлейфа. Пустота эфира тут же наполнилась любимым голосом.       – Родная, – прошептал Лука, обдавая её щеку горячим воздухом.       Это было дыхание жизни – чудо, которое Маринетт сотворила своими руками. По телу побежали мурашки.        – Родной, – только и смогла проговорить она в ответ, пока не сорвалась на новый всхлип.       – Тише… Не плачь… Я с тобой и я никогда не…       –... не дам тебя в обиду, – подхватила въевшуюся в память мысль Маринетт, и последние слова они произнесли в унисон.       Лука улыбнулся. Пелена слёз чуть спала, и удалось разглядеть, что улыбка его была не такой как прежде. Уголок рта с правой стороны тянулся вверх, подчёркивая скулу и обнажая ямочку на щеке, а с левой оставался на месте, разве что невпопад, будто против воли, подрагивал. К нему она и потянулась. Казалось, именно этот крошечный кусочек кожи сейчас больше всего остального нуждался в ласке.       Губы угодили в жестковатую поверхность одного из шрамов на щеке, но Лука положение исправил. Он чуть повернулся и сделал то, что последние десять месяцев было за гранью доступного, – подарил ей поцелуй, что по нематериальной силе играючи превзошёл магию, свидетельницей которой стала Маринетт.       Ровно в первую секунду их слияния дышать стало легко и спокойно, а дальше воздух задрожал от накопившейся нежности, что доселе попросту не знала выхода, уплотнился и укрыл их двоих коконом, спрятав от всех бед внешнего мира. Лука потянул за рукав, вынуждая снять толстовку, а как только Маринетт покорилась и предстала перед ним в одном топе, припал губами к запястью, которое проверило на себе остроту бритв в доме Адриана Агреста. Он поднимался по руке всё выше, целуя кожу, что когда-то истекала кровью под бездушным холодом лезвия, и дрожь наконец перестала терзать тело.       – Если б я только мог забрать твою боль, – зашептал Лука, не отрываясь от венки на локтевом сгибе, – я бы сделал это уже тогда…       В голове вспыхнула лампочка. Маринетт зажмурилась, будто бы её яркий свет сиял перед глазами. Откуда? Он же… Ей не показалось. Его губы мягко скользили по проложенному бритвой маршруту. Неужели прежние догадки, заслышав которые якобы расположенный к ней Адриан едва не упёк её на лечение и не сдал в руки экзорцистов, могли оказаться близки к истине? Сколько же ещё магии в этом мире?       – Как?.. – Маринетт накрыла ладонью израненную мужскую скулу. – Как тебе удалось?       – Наверное, боги сжалились надо мной, прочитав в моей душе, как сильно я тебя люблю, – ответил Лука, продолжая целовать плечо. – И позволили мне остаться рядом, пусть и незримо. Не думал, что ты когда-то сможешь это почувствовать…       – Наверное, боги сжалились и надо мной…       Маринетт снова ощутила, что никакой выдержки ей не хватало, чтобы удержать слёзы в себе.        – Эй, – Лука снял солёную каплю с её щеки. – Я был уверен, что ты всё преодолеешь и станешь счастливой.        – Без тебя? – всхлипнула Маринетт и, не дожидаясь ответа, обвила руками мужскую шею. – Мы так много планов ещё не воплотили. Мы… Я…  Я пыталась справляться сама, но этот мир, кажется, меня ненавидит. Мне было так страшно без тебя…       – Я с тобой, слышишь? – Лука позволил ей снова устроиться на его груди. – Я с тобой. Ничего не бойся.       Его объятия дарили долгожданное спокойствие. Пальцы подрагивали, сердце билось о рёбра с надрывным шумом, пульс явно намеревался побить все рекорды, но кровь больше не индевела, панический страх не заставлял беспомощно жмуриться и сжимать кулаки, не хотелось хвататься за бокал и кальвадос, нырять с головой под одеяло или искать очередной, заведомо нелепый способ забыться. Можно было поставить гонку на паузу и насладиться, наверное, лучшим днём рождения в своей жизни.       – Но я должен придумать подарок для тебя, – Лука бережно собрал её волосы и перебросил их на одну сторону, оставляя плечо открытым. – Как насчёт…       – Ты и есть мой подарок, – перебила Маринетт, не позволив ему пуститься в перебирание вариантов. – О большем я и мечтать не смела.       Лука принялся водить пальцами по обнажённой части её спины, всё чаще задерживаясь на лопатке. Маринетт сконцентрировалась на приятных ощущениях и очень скоро раскрыла некую закономерность. Подушечки не просто вычерчивали линии и расставляли хаотичные точки. Тут крылся смысл.       – Ты что, аккорды подбираешь? – Маринетт хихикнула, и поймала себя на мысли, что с опухшими красными глазами смех, наверное, сочетался крайне сомнительно.       Ударяться в долгие пояснения Лука не стал, а оставил на макушке лёгкий поцелуй и принялся напевать, задавая себе темп постукиванием пальцами. 

I miss you so, so I do... 

I miss you so, so I do…

      Его голос обрёл силу и легко мог воспарить ввысь, но Лука начал тихо и вкрадчиво, будто прощупывая почву, а может, подбирая и перестраивая что-то на ходу. Маринетт напрягла память, перебирая отрывки из слышанного ею, но неизданного, но сходства не нашла, а значит мелодия была новой и создавалась за чертой этого мира, когда Лука отчаянно пытался примириться с тоской, будучи рядом, но не имея ни единого шанса её коснуться. Должно быть, это ещё больнее чем разглядывать снимки из прошлого и мечтать отмотать время назад. Вот же ирония судьбы. Талисман, способности которого, как верила изначально Маринетт, могли помочь ей снова увидеться с любимым, некогда принадлежал именно ему. Наивной сейчас вспоминалась та арифметика… В конечном счёте сработало совсем другая схема.

I just woke up from a dream today

Time gone by, but you still look the same

Felt so real to have you back with me

It's just too bad it's just another dream

      – Я не хочу, чтобы ты оказался сном, – Маринетт нащупала ладонь Луки своей.       Он молча притянул её руку к лицу. Первый поцелуй застыл на сгибе мизинца, второй – у основания безымянного пальца, у обручального кольца, третий – чуть дальше, почти у запястья. Маринетт, осмелев, погладила щеку и запустила любовно расцелованные пальцы в волосы, а Лука продолжил напевать, впервые за десять месяцев абсолютного молчания изливая душу.

Gimme just one wish!

If I could give it all away

I'd do it just for one more day

      – Что отдала ты, Маринетт? У всего есть цена. И у человеческой жизни тоже.       Она столько раз прокручивала в голове эту фразу, что не сразу сообразила, что на этот раз не мысли ворочались у неё в голове, а Лука, возвращённый силой слияния квами, желал узнать, что стало жертвой во имя их любви. 

I thought I had the time to wait

Now it's too late to tell you that I...

I miss you so, so I do... 

God knows I do, I...

I miss you so much

      – Ты же наблюдал за мной, – Маринетт дождалась паузы в обретающей форму песне. – Был рядом.       – Да, но… кое-что для меня оставалось неподвластным. Призракам нет дороги в мир магии, и всё происходящее здесь сегодня осталось для меня за завесой тайны. Это второй раз, когда я оставил тебя одну.       Спрашивать, когда случился первый, Маринетт не стала – догадалась сама по ноткам тоски в любимой лазури. Лука благородно дал ей шанс на счастье, от которого она обязана была отказаться. Ей вздумалось заполнять физическую пустоту не в то время и не в том месте. И не с тем человеком. От очередной волны ненависти к себе за случившееся спас только чарующий голос.

After dark, laughin' in the rain

Silver heart locket on a chain

Pictures fade and silver turns to grey

But the best of thieves couldn't take my love away

      Мир магии оказался закрыт, но Лука без труда прочитал её замыслы. Конечно же, он понимал, что не в её правилах отнимать жизни невинных. Стоило ли теперь пускаться в долгие разговоры и перебирать мотивы, если можно было продолжать безропотно сдаваться в плен мелодии?

If there was some way, you know I would

I'd do it today, I wish I could

I call out your name, it does no good

I wish I knew what would

I... I miss you so much

God knows I do, I... I wish my wish was enough

      Маринетт осознала, что лицо её снова стало горячим и мокрым от слёз.       – Я… смогла договориться, – призналась она. – Отдала половину своей жизни и… ни о чём не жалею. Теперь мы вместе и уже никогда не расстанемся.       Лука молчал, чуть прикусив уголок рта, тот самый, что из-за заживших без помощи врачей ран теперь почти не контролировался. Маринетт ткнулась в основание его шеи и глубоко вдохнула. Голова пошла кругом от запаха родного человека. Фантомный запах, что давно выветрился с вещей, оставшихся дома и когда-то принадлежащих мужу, окружавший её всюду, снова стал настоящим.       – Мне не нужна жизнь ради жизни. Только ради тебя.       Лука снова увлёк её в поцелуй, и слова стали лишними. Медовая сладость так пьянила, что казалось, не могла быть правдой. Мир вокруг стремительно менялся. Ещё минуту назад они нежились в постели, а сейчас словно парили среди воздушных облаков в распростёртой всюду, докуда дотягивался глаз, кристально чистой синеве неба, обманув закон гравитации.       В голове забилась мысль, что всё происходящее, как в песне – не более чем сон или результат разыгравшегося воображения. Просто психика наконец свою хозяйку пощадила и вместо очередного кошмара послала ей эту сказку, где любимый мужчина снова посвящал ей песни, а она плавилась под его всепоглощающей нежностью. Разочарование от нереальности происходящего обожгло краешек сознания горечью, ведь какие бы чудеса ни творились сейчас, иллюзия скоро растает.       Маринетт углубила поцелуй, прижалась ближе, в который раз прокляла одежду и не смогла сдержать сдавленный стон от желания чувствовать Луку целиком и полностью. Ошибкой было так спешить после десяти месяцев разлуки, когда они ещё не насмотрелись друг на друга и не наговорились вдоволь, но сны всегда так краткосрочны. Ей хотелось успеть… Она впилась ногтями в обнажённую спину любимого.       – Как живой… – пробормотала Маринетт сквозь непрекращающийся поток поцелуев с привкусом соли. – Господи, как живой… Я… сошла с ума…       Ну и пусть!       Завтра Адриан с привычным скептицизмом во взгляде снова вытащит из кармана карточку с контактами психиатра, послезавтра – притащит в дом новую потомственную ведьму, через неделю… Какая к чертям разница, что будет дальше?! Ожившие фантазии сейчас заменяли всё и виделись наивысшей наградой. Мужские руки проскальзывали по горячей спине, то и дело задевая острые позвонки или забираясь под мягкий хлопок топа. О да, ради этих мгновений не жалко даже необратимо сойти с ума.        – Я настоящий, любовь моя, – сдавленно прохрипел Лука.       Он продолжал сминать её губы, лишь изредка отвлекаясь, чтобы одарить ласками щёки, подбородок и шею, но не позволял себе спускаться ниже. Его внимание не переключилось на ключицы и грудь, даже когда Маринетт, поёрзав и кое-как извернувшись, чтобы не размыкать объятий стянула с себя топ. Лишь его протяжный гортанный стон, вызванный соприкосновением тел без всяческих преград подсказал ей, что и ему томление давалось ничуть не легче.       – Я настоящий, – повторил Лука.       Вибрация от его голоса, прозвучавшего над самым ухом, заставила задрожать.       Настоящий… Значит, всё было настоящим.       Светящиеся письмена на полу, обжигающий горло кальвадос, битва, где пришлось изрядно постараться, ведь соперница оказалась хитра, изворотлива и, что главное, хорошо осведомлена, а напарник хоть и взывал к логике, сам действовал необдуманно, – всё это тоже часть нынешних реалий. И Адриан, который мучил её в постели с патологическим упоением присущей ей слабостью, а после постоянно желал повторить, тоже не был плодом воображения.       Кожу обдало холодом. Лука продолжал щедро рассыпать по её щекам поцелуи, но дрожь унять уже не удавалось. Он замедлился, в последний раз невесомо коснулся горячими губами кончика её носа и приподнялся на вытянутых руках. Нет, это происходило не понарошку. Такая жуткая боль, что сейчас разрывала грудь, попросту не могла померещиться в сладких мечтах.       – Я… – Маринетт потянулась рукой вверх, чтобы убрать пряди, мешающие ей рассматривать шрамы, – тебя недостойна… Я тебя, – она всхлипнула, – предала.       Она зажмурилась, снова полагаясь на слух с осязанием, и мелко, но часто замотала головой. Чаша весов с её тёмной стороной всё же перевесила все чистые порывы. Она ужасна, она ничтожна, она не имела права не то, что принимать поцелуи – даже воздухом одним дышать рядом с Лукой, который уберёг её от верной смерти дважды.        – Ты не предавала меня, Мари, – прорезался его голос сквозь её шмыганье носом. – Посмотри на меня. Пожалуйста… Взгляни.       На подбородок легли мужские пальцы, и Маринетт, ведомая ими, чуть приподняла голову, а когда, подчиняясь призыву, распахнула веки, поняла, что с этой минуты ей предстояло заново научиться дышать.       Лука плакал.       Крупные прозрачные капли срывались из-под ресниц, бежали извилистыми ручейками вниз и падали на её лицо, смешиваясь уже с её слезами и было не разобрать, кому больнее и страшнее сейчас. Её сильный и отважный мужчина плакал, не пряча покрасневших глаз.       Маринетт видела его таким лишь однажды, когда проснулась внезапно среди ночи и обнаружила себя в одиночестве. Это было дома, в Кассисе, за пару месяцев до свадебного торжества. Луку она нашла на кухне за чашкой крепкого кофе и с её фотографией в руках, разбитым и подавленным, с настолько опухшими глазами, словно он провёл там по меньшей мере пару часов, пока она мирно посапывала в будущей семейной спальне. При ней он никогда не позволял себе слабости и знал тысячи способов разогнать её уныние, что нападало куда чаще чем хотелось бы, а сейчас… плакал, как и она сама.        – Я живой, – проговорил он, не отпуская её подбородка. – Ты дала мне эту жизнь. И не этой ночью, а давным-давно, когда я увидел тебя впервые. Мне было пятнадцать, Маринетт, – он изломано улыбнулся сквозь слёзы. – Ты заливалась краской и путалась в словах, а я как полный придурок зачем-то передразнил тебя. Но уже тогда я знал, что если будет нужно, я за тебя умру. В тот день нашей первой встречи я не мог ни о чём думать, кроме тебя. Там такая суматоха поднялась. Мама… Корабль… Да неважно в общем-то. Ты никогда не вспомнишь этот день и прежнего меня. Не потому что врачи плохие, не потому что травмы какие-то особенные… Нет. Тебе нельзя вспоминать то время. Тебе нельзя…       Слёзы из лазурных глаз полились градом. Лука побледнел. Уголок губ снова непроизвольно дёрнулся, а на лице застыла полная горечи улыбка. Маринетт, уже не думая о себе, потянулась наверх и обхватила его плечи.       – Тебе нельзя помнить, – снова зашептал он, утыкаясь в её шею. – Тебе нельзя…       Паника охватила Маринетт. Дурёха! Нашла с чего начать! Неужели сложно было догадаться, что человеку, вернувшемуся с того света, не станет лучше ни от философских размышлений, ни от её покаяния. Он нуждался кое в чём гораздо более простом – в ней. И каким же простым стал этот хитросплетённый мир, когда она осознала, что ключик к спокойствию и взаимному счастью в её руках.       – Мне не нужно помнить, чтобы любить тебя, – Маринетт запустила пальцы в волосы Луки и оставила поцелуй на виске, где пульсировала тонкая венка. – Мне нужен только ты.       Она блаженно прикрыла веки и прислушалась к дыханию, что с каждым мгновением, с каждым движением груди становилось ровнее и тише.       Им столько всего предстояло – не пересчитать. Но всё потом, как сказал Лука, всё потом…