Глава 35. Долго и счастливо

Мы, люди, так наивны и просты.

Хотим чтобы сбылись мечты 

В одночасье с нами,

Но...

Кто не прошел весь длинный путь,

Тот с лёгкостью теряет суть.

Зачем такое счастье нам дано?

Счастье/Animal ДжаZ

      Трубка домофона истерила настолько пронзительно, что Лука попросту отсоединил устройство связи с внешним миром от сети. Телефон надрывался не менее настойчиво, и Маринетт безжалостно зажала кнопку включения. Наступила тишина, наполненная лишь короткими взглядами и мягкими касаниями, громче любых слов говорящими о силе любви двух сердец.       В объятиях Луки было хорошо, как и прежде. Стоило его рукам сомкнуться на её талии, как беды, что обступали со всех сторон, уходили на второй план, оставляя место уютному спокойствию. Его губы мягко проходились по лбу вдоль кромки волос, и Маринетт млела. Она прикрывала веки, снова чувствовала божественно сладкий запах глициний и готова была поверить, что она проснулась дома в Кассисе, на дворе знойный летний денёк, солнце уже набрало силу и залило зелень листвы золотом, а впереди у них целых полгода, чтобы передумать ехать в Париж за призрачными воспоминаниями и выбрать для встречи Рождества Венецию.       И всё бы складывалось совершенно чудесно, но как только её пальцы нащупывали жёсткие полосы шрамов, выступающие над кожей, безжалостный шквалистый ветер реальности срывал лощёные декорации, и Маринетт понимала, что никаких шести месяцев в запасе у неё нет, а злополучная авария, унёсшая жизнь набирающего популярность музыканта, уже случилась. Уже случились похороны, долгая реабилитация в травматологии, первые робкие попытки выйти на улицу с тростью. Уже случились Коринн, что прикинулась подругой, и Адриан, что сначала бросился на помощь, а затем окончательно её растоптал.        Минуты стекались в часы, дневной свет уступал место таинственному сумраку, а тот впитывал из остывающего воздуха силы и перерастал во тьму. Маринетт никак не могла насытиться подзабытыми ощущениями и беспрестанно гладила Луку то по заострившимся скулам, то по проклюнувшейся колючей щетине, то по волосам, парадоксальным образом сохранившим цвет. Она запутывалась в прядях и ловила себя на мысли, что стрижка накануне их поездки в Париж отменилась совершенно не зря – Луке шли отросшие чуть длиннее привычного волосы. Она пробиралась по шее к ключицам и видела, что кожа отзывается на её касания крупными мурашками. Она чертила узоры на обнажённой груди, понимая, что готова проводить так сутки, недели, а то и месяцы напролёт.       И омрачало атмосферу чистого счастья, поделённого на двоих, только необходимость что-то решать с дальнейшей жизнью и, что ещё страшнее, разобраться раз и навсегда с прошлой.       – Ты знаешь про мои сны? – тихонько спросила Маринетт, прижавшись поближе и прильнув щекой к крепкому плечу.       – Кое-что, – Лука поцеловал её в макушку. – Без деталей. Только то, о чём ты говорила вслух.       Маринетт прикрыла веки. Только пересказав каждый сон в деталях и вспомнив все свои ощущения после пробуждения, она могла бы дать Луке понять, насколько глубоко она успела погрузиться в мир магии. Ворошить этот клубок не слишком хотелось, но иного выхода сейчас не виделось. Обвив руку мужа, чтобы каждое мгновение чувствовать его близость, она начала рассказ.        – Это случилось после аварии… Когда я осталась без тебя совсем одна…       Если с Адрианом она не разменивалась на мелочи и проговаривала лишь то, что могло в конечном итоге дать ей новую ценную информацию, то сейчас не упускала ни крупицы, какой бы болью ни отзывалось сердце.       Она вернулась к истокам и выкладывала всё: как увидела остекленевшие глаза парня с панцирем, как бежала по улицам под непрекращающуюся канонаду, как смотрела на облако пыли над взорванным вокзалом Аустерлиц, куда вбежала девочка-зефирка, как услышала последний крик Осы, как очнулась обессиленной в уходящем под воду Люксембургском саду и узнала в напарниках Кагами и Феликса, как тряслась от ужаса, когда обезумевший монстр лишил жизни Лису. Она говорила на одном дыхании, словно боялась, что если замолчит, то уже никогда не сможет вернуться к этим болезненным воспоминаниям.       И всё же пришлось прерваться и ненадолго замолчать, чтобы собраться с силами. Перед глазами возникла картинка, где огненный шар летел в Маринетт, но нашёл на своём пути преграду, а после взору открылось обожжённое плечо аквамаринового Змея. Бросило в дрожь, и Лука, почуяв неладное, скрепил объятия.       – Я знаю, откуда этот шрам.        Она легонько коснулась уже давно заживших рубцов, но плечо под её пальцами дёрнулось так, точно его обожгло сию секунду. Маринетт даже показалось, что Лука сдавленно зашипел. И стало стыдно за то, что она смела думать, будто он взращивал злые умыслы, заставлявшие его молчать и десяток лет множить тайны. Должно быть, вовсе не случайно с его губ сорвалось пронзительное «тебе нельзя помнить».       – Я не мог… – он согрел губами её висок, – не мог быть до конца честным с тобой, ведь тогда…       – Тише, – Маринетт приложила к его губам палец, вынуждая замолчать.       Она не хотела никаких оправданий, потому что безоговорочно верила в своего мужа – знала и то, что у него были веские причины молчать, и то, что когда придёт время, ей всё откроется. Она желала двух вещей – поблагодарить за спасение и… просто быть рядом.       – Спасибо, – её губы нашли заветную цель на краешке шрама в основании шеи, – любимый…       Она не хотела даже в мыслях возвращаться в больничную палату, снова слышать писк аппаратов, вдыхать запах лекарств и обречённости или ловить на себе взгляды, полные неприкрытой жалости, но именно там, в заточении безликих стен, пропитавшихся насквозь болью, к ней пришло осознание, как ласково звучит это простое слово, сколько нежности сокрыто в этом нехитром наборе букв, сколько радости оно могло бы принести, услышь его тогда адресат.       – Любимый… – повторила Маринетт уже чуть громче и отчётливее, желая компенсировать прошлую недосказанность. – Мне было так… страшно…       Нити мыслей путались. Она чувствовала запоздалый страх, но не могла толком ответить, что заставляло тревожиться именно сейчас, когда рядом был любимый мужчина, а не очередной враг, прятавший месть или похоть под маской сострадания. Сердце застучало чаще и громче от перебирания моментов прошлого, которых мудрый разум лишил её, а потом весьма изощрённо начал возвращать. Дыхание сбилось от воспоминаний о заледеневшей трассе и слепящей вспышке фар. В уголках глаз застыли непрошенные слёзы.       – Не переживай, – Лука поддел пальцами подрагивающий подбородок и вынудил посмотреть на него. – Это прошлое, и с ним давно покончено. Оно не догонит тебя, пока я рядом. А я буду рядом всегда.       Где-то далеко, будто в чужом или придуманном ею мире, бушевали всяческие беды, пробирали до костей ледяные ветры, крепчали порывы ненависти одних к другим, плелись, плющами цепляясь за чужие души, интриги, но здесь, в уютном коконе из простыни и одеяла, в сплетении любящих рук, было тепло и спокойно.        – Неужели мы снова вместе? – Маринетт потянулась вверх, чуть приподнялась, опершись на локоть, и обхватила лицо мужа ладонями, словно не могла поверить своему счастью.       – Вместе, – кивнул Лука. – До последнего вздоха.       Она прижалась лбом к его лбу и не смогла сдержать слёз. Горячие капли падали на шрамы, растекались по мужскому лицу, остывали, высыхали, сменялись новыми, и в этой бесконечности Маринетт высвобождала боль, что терзала её каждый день, прожитый без любимого.       – Я люблю тебя, – прошептал Лука, и голос его звучал столь проникновенно, что невозможно было не принимать эту реальность.        – Я тоже тебя люблю, – отозвалась Маринетт, пробуя на вкус солёные мягкие губы. – Тоже… люблю…       Она каждой клеточкой тела чувствовала под собой жар. Лука без остановки целовал её заплаканное лицо, и ласки с каждой секундой становились всё менее целомудренными. Его сильные руки скользили по её спине, то и дело подныривая под ткань топа. Его губы манили и затягивали в пучину, из которой нет и не могло быть выхода. Он жаждал, и Маринетт эту жажду принимала, разделяла и готова была утолить. Она прижалась ближе, углубив поцелуй и зарывшись пальцами в длинные голубые пряди.        – М-м-ма…ри… – простонал Лука прямиком в её приоткрытые губы, и она поняла, что ни секунды больше не может держаться.       Он совершенно правильно расценил приглушённый полустон и, обхватив за спину покрепче, одним выверенным движением перевернул её и уложил на лопатки. Она снова протянула руку к израненной половине лица, но ладонь оказалась перехваченной требовательными губами и тотчас покрылась россыпью невесомых поцелуев.       Лука не останавливался и не оставлял ни сантиметра её кожи без внимания. Согретая порхающими вдоль выступающих ключиц губами, она чувствовала себя не просто столь же хорошо как до расставания с мужем – лучше. В тысячи, нет, в миллионы раз лучше, потому как знала, что без него мир в два счёта становился чужим и враждебным, а с ним… С ним было совсем не страшно шагать в будущее даже с завязанными глазами.        Впору было похвалить безупречно сработавшую магию. Лука очутился в постели без единой детали гардероба и разгуливал по квартире, обернув бёдра сложенной вдвое простынёй. Теперь же Маринетт могла беззастенчиво вжиматься в его тело, наслаждаясь рельефной грудью и напряжённым прессом. И даже вполне очевидные очертания эрекции, ощущаемые бедром, должны были распалить до предела, но отчего-то она залилась краской, словно впервые очутилась в объятиях человека, которому уже успела сказать заветное «да». Волна смущения накрыла её с головой, и она глуповато хихикнула, когда Лука шевельнул ягодицами, чтобы она явственно почувствовала силу его желания.        – Как же долго я ждал…       Он завёл руки Маринетт за голову, потянул топ вверх, избавляя от опостылевшей преграды, и принялся дальше рассыпать чувственные поцелуи то плавно скользя по полушариям груди, то обводя кончиком языка ареолы, то отвлекаясь, чтобы прошептать сквозь рваные вдохи, что его жена – самая прекрасная на всей планете.       Кожа под его ласками и комплиментами электризовалась и вибрировала. Сдерживать себя не удавалось. Лука под тихий одобрительный стон легонько прикусил торчащий вверх сосок. Маринетт на долю секунды вытянулась в струну, но обмякла вновь, когда до одурманенного мозга дошло, что боли за игривым покусыванием не последует.        – Всё хорошо? – прошептал Лука ей на ушко.       Слишком чутким, внимательным и любящим он был, чтобы пропустить даже не напряжение, а намёк на него. Его ладонь, что готова была с изгиба талии сместиться вниз на округлость ягодицы, замерла и медленно поползла к лопатке.       – Да, – кивнула Маринетт, сама не понимая, почему вдруг стало тяжелее дышать. – Да…       – Прости… – Лука шумно выдохнул и уткнулся лбом в подушку чуть выше её плеча.       Его голос увяз в толще пуха, но Маринетт разобрала каждый звук.       – За что ты… извиняешься? – она в недоумении захлопала ресницами и собрала пальцами с его спины остывшие капельки пота. – Лука! За что?       – Я совсем потерял голову… Нам… мне не стоило спешить, – пробормотал он с нескрываемой тоской и даже укоризной. – Да и презервативы на том свете не выдают. Давай лучше…       – Нет-нет, – спешно перебила Маринетт. – Всё хорошо. Я в порядке. Я… хочу тебя… Сейчас…       Желая доказать собственные смелые слова, которые казались правильными, она вынудила Луку оторвать голову от подушки, откинула налипшие на лоб волосы и зачесала их пальцами назад, чтобы ничто не мешало ей ещё пару мгновений полюбоваться любимым лицом, и потянулась за новой порцией поцелуев. Теперь её руки настойчиво блуждали по спине, то процарапывая полоски, то впиваясь ногтями. Лука протяжно выдохнул и сглотнул. Маринетт припала губами к дёрнувшемуся кадыку.       – Я тоже до безумия тебя хочу, – вновь зазвучал оглушающий шёпот. – Но…       – Никаких но…       На арену снова вышла разрушительная пустота. Всё затмило желание заполнить её, ровно как прежде, когда Маринетт шагнула с обрыва в бескрайнюю бездну – прямиком в объятия, что вместо надежды на спасение принесли ей лишь горький привкус разочарования в самой себе.       Руки Луки, что так и не рискнули преодолеть негласную границу вдоль кромки белья, даровали покой. И сердцем, и разумом она всецело ему доверяла и знала, что он никогда не причинит ей зла и ни за что не позволит себе пойти против её желаний, но нечто неведомое и неосязаемое заставило тело сжаться каждой мышцей.        – Всё хорошо, – успокаивая саму себя, проговорила Маринетт, сминая спиной простыню.       Лука поцеловал её плечо, медленно спустился к груди, на этот раз уже не заигрываясь и не пуская в ход зубы. Он обескураживал нежностью. Его бархатистые мягкие движения с лёгкостью могли вознести к заоблачным высотам, если бы не иррациональная тревога, что грозилась вытеснить свет и тепло.       Что-то было не так, неправильно, неуместно, но Маринетт никак не могла разгадать, что за игры затеяло собственное шестое чувство. Лука расцеловывал её живот, одной ладонью поглаживая рёбра, а второй приподнимая ягодицы, а она нелепо таращилась в потолок, теряясь в догадках, почему ей хочется не растечься патокой под горячими руками, а закутаться в одеяло с головой, свернуться клубочком и выплакать то, что ещё не выплакано.        – Я не уверен, что это так, – Лука снова сбавил темп и завис в паре сантиметров от её живота. – Ты точно хочешь продолжить?       Но минутное помешательство развеялось, стоило Маринетт усилием воли вколотить в голову мысль, что именно сейчас настал идеальный момент для плотского единения. Она закивала, абсолютно уверенная в своей правоте, готовности и решимости. Её руки обвили широкие плечи, и она приготовилась притянуть его наверх. Ей, любительнице затяжных нежностей, которой претили даже в качестве редкого разнообразия любые намёки на жёсткость, вдруг вздумалось стать торопливой, но Лука порыв сократить прелюдию не оценил.       – Не спеши… – он продолжил целовать живот, медленно спускаясь ниже.       Наверное, он был близок к истине. Да нет же, он был совершенно точно как никогда прав, потому что понимал её на каком-то невообразимом молекулярном уровне и расшифровывал те призывы тела, которые сама Маринетт так упорно замалчивала.       Память услужливо подсказывала, что муж умел дарить фантастически прекрасную невесомость. Сейчас же ноги с каждой секундой всё сильнее наливались свинцом. Она даже не была уверена, что развела бёдра без сопротивления. Когда Лука устроился между ними, её уже пробивала дрожь от сквозняка, как думалось ей.       Он не спешил оставлять её полностью обнажённой: поначалу только лишь отодвинул кромку трусиков и легонько прошёлся вдоль складок подушечкой пальца, будто безмолвно спрашивая дозволения. Маринетт поёрзала, подалась ему навстречу и сама потянула край белья вниз.       Намёк был расценен однозначно. Последняя деталь гардероба оказалась отброшенной в сторону вслед за топом, нежную кожу обдало прохладой, которая тут же сменилась опаляющим дыханием и аккуратными касаниями кончиком языка. Из груди вырвался тихий стон, в голове зазвенело, и Маринетт отчитала себя за надуманные страхи. Если не Лука, который со свойственной ему чуткостью принялся выводить, всё ближе подбираясь к клитору, но пока не касаясь его, вензеля на её промежности, то кто же заполнит эту пустоту? Если не сейчас, когда двери заперты, а телефон отключён, то когда это случится? Пришло время заблокировать разум и сосредоточиться лишь на том участке тела, о котором заботился муж.       Это было… нет, не сказочно, слишком уж отвлекал прохладный ветерок, гуляющий вдоль груди и плеч, но несомненно приятно. Стараясь отдаться во власть ощущений, Маринетт откинула голову назад и прикрыла веки, ещё не зная, какую огромную ошибку совершила.       Стоило ей закрыть глаза, как вмиг воображение перенесло её в иную точку на карте – в роскошно обставленный особняк и подкинуло нежеланный образ человека, которому вздумалось, что он вправе властвовать над ней. Ей представилась блондинистая макушка мучителя с громкой фамилией, и пришлось заставить себя открыть глаза, чтобы прогнать мираж. Лёгкое покалывание, что зарождалось в глубинах тела под умелым языком, утихло, и мимолетное чувство блуждающей где-то на горизонте близости эйфории ускользнуло, как песок сквозь пальцы, но зато Маринетт видела, совершенно чётко видела лазурные взлохмаченные пряди, принадлежавшие Луке. Её возвращённому из небытия любимому, с которым легко, тепло и безопасно.       Да лежать с ним в одной постели – уже высшая степень наслаждения! Кто его придумал, этот секс, и какой дьявол её подстегнул поддаться искушению и броситься в погоню за оргазмом? Пожалуй, «просто хорошо» сегодня уже можно засчитать за победу, а для такого расклада много упорства и не нужно.       Маринетт предприняла ещё одну попытку притянуть Луку вверх, и на этот раз он, оставив на промежности влажный след, медленно двинулся на зов, попутно балуя поцелуями холмик лобка, живот и грудь.       – Замёрзла?       Мурашки на плечах можно было выдать за отголоски возбуждения, но срываться на откровенную ложь было бы преступно обидно по отношению к Луке, поэтому Маринетт просто коротко кивнула и успела усмотреть, как он чуть нахмурился, наклоняясь над её лицом.       – Тогда поступим вот так.       Он прижался к ней, укрыв их обоих одеялом и не оставив холоду ни единого шанса. Она вновь почувствовала бедром упругость его плоти, но несмотря на крайнюю степень готовности, Лука не спешил входить и продолжал выдерживать неторопливый темп. Он погладил руки Маринетт, вытянутые вдоль тела, и забросил их к себе на лопатки, провёл кончиком носа по шее, шумно втягивая воздух, прошёлся пальцами по волосам и снова накрыл её губы своими.       Поцелуй вышел долгим. Он дарил терпкую сладость, но всё равно напоминал ещё одну попытку сойти с дистанции до начала основного действа. На задворках сознания мелькнула мысль, что тактика Луки абсолютно верна, но отчего-то казалось, что идти на попятную сейчас уже слишком поздно. Освободив разум от всего, что тяготило, Маринетт опустила руку вниз, обхватила напряжённый член и направила его ко входу. С губ мужа, прервавшего поцелуи, сорвался хрипловатый стон.       Мир вокруг затянуло в водоворот, и проще было заземлиться и сберечь рассудок с закрытыми глазами, но такая роскошь сейчас оказалась непозволительной. Пришлось молиться на чуть размытые контуры, что выхватывало боковое зрение, потому что спокойно дышалось лишь когда в общей круговерти мелькали голубые вспышки прядей.       – Люблю тебя, – снова вышептал признание Лука и с последним звуком начал плавно входить.       Маринетт вдохнула рвано и со свистом. Тело содрогнулось от неожиданной боли, стоило только лишь головке погрузиться в лоно. Сердце сжалось в комок. Такого просто не могло быть. Не с Лукой, который даже её первый раз превратил в настолько трепетное таинство, что она не думала ни о какой боли, а упивалась их единением.       – Мне остановиться? – он мгновенно замер и, казалось, даже дышать перестал.        – Нет-нет… Всё хорошо, – Маринетт сглотнула. – Просто… дай мне привыкнуть…       Болезненность угасла, и можно было бы счесть инцидент исчерпанным, но настроиться на прежнюю волну желания уже не выходило. Слишком споро в дело включился мозг, и вместо того, чтобы отдаться лавине нежности, Маринетт принялась перебирать в голове немногочисленные возможные причины этой странной любовной неудачи. Внутри было до невозможности тесно. Тело, прежде отзывчивое к родным губам и рукам, сегодня отчего-то поскупилось на ценную влагу.        – Давай не будем… Так не должно быть.       Лука двинулся ягодицами назад, и это мудрое решение, приправленное ворохом ласкающих слух комплиментов, возымело молниеносный эффект. Саднящая боль улеглась, мир вокруг стал тихим, словно кто-то сжалился над психикой и убавил громкость. И перестал мерещиться человек, над которым Маринетт сама же вероломно надругалась, лишив его самой главной ценности. Дыхание наконец выровнялось, вернулась способность собирать слова в предложения, но радости это всё не принесло. На языке осела горечь.       – Не понимаю, что со мной, – разочарованно протянула Маринетт. – Я… правда хотела… Я…       – Тише…       Лука, устроившись рядышком, помог ей повернуться на бок лицом к нему, поправил на её плечах одеяло и обхватил пальцами её горящие щёки. Было стыдно и обидно за прерванную близость, что даже и начаться толком не смогла. Было страшно за эту необъяснимую пока реакцию собственного тела.        – Мы просто чуть-чуть поторопились, – заверил Лука, поглаживая вдоль скулы. – Дай себе время. Обещаю, всё наладится.       – Может, стоило попробовать? Я бы привыкла, – залепетала Маринетт, чувствуя, как к стыду и страху добавляется вина.       – Нельзя терпеть. Ты очень напряжена и зажата. Как тетива, – Лука заправил за ухо выбившуюся прядь волос. – Было больно, да?       Вместо ответа Маринетт смущённо отвела взгляд, но он ничего и не требовал, а аккуратно, словно она была создана из хрупкого хрусталя, а не из плоти и крови, обвил её плечи руками. Она уткнулась носом в шрам на его ключице. По всем законам жанра ей следовало разрыдаться от такой трогательной заботы, но слёз не осталось. Она хлопала абсолютно сухими глазами, вдыхала родной запах и убеждала себя поверить в лучшее. Лука же верил.       – А ты как? – Маринетт нашла в себе силы вновь взглянуть на мужа. – Я слышала, оставлять как есть, без разрядки, не слишком полезно…       Внешне он выглядел спокойным и всеми силами старался вселить и ей свою уверенность, но детали выдавали его волнение сполна. Брови чуть свелись к переносице, а на виске вздулась обычно тонкая извитая венка – Маринетт доводилось видеть мужа таким напряжённым, когда прежде она никак не могла одолеть бессонницу. Сегодня его терзала иная причина, ещё менее приятная, но впасть в уныние он себе не позволял.       – Ну-у, – Лука едва слышно хмыкнул, – справлюсь как-нибудь.        – Хочешь, схожу с тобой в душ? – теперь и она потянулась к его лицу и не удержалась перед соблазном прочертить контур губ, что совсем недавно её целовали с жарким трепетом.       – У меня есть идея получше, – он одарил Маринетт загадочной улыбкой. – Как насчёт совместной ванны?       – Здесь чудовищно маленькая ванна.        – Тем ближе мы будем друг к другу.       Последний аргумент окончательно склонил чашу весов в пользу предложения Луки, и он, позволив Маринетт ещё пару минут понежиться в его руках, отправился готовить воду.       Очень скоро она, смущённо покусывая краешек рта и благодарно улыбаясь, забиралась под пушистую пену, от которой сладко пахло клубникой и ванилью. Лука уселся позади, прижал хрупкие плечи к своему торсу, позволил откинуться на него и бережно пригладил волосы.       – А теперь расслабься, – он набрал пригоршню воды и смочил вздымающуюся грудь, – и ни о чём плохом не думай.       Струйки воды омывали кожу, воздушные пузырьки приятно щекотали, руки, ноги, спину – всё. Каждая клеточка тела наливалась живительным теплом. Тяжёлые веки прикрылись сами собой, и никакие пугающие видения больше не беспокоили. Здесь, в тесном уюте ванной, были лишь они двое, заново обретшие друг друга.       – Мы со всем справимся, – прозвучал над самым ухом раскат бархатистого голоса. – Мы всё преодолеем. Потому что у тебя есть я, а у меня есть ты. И тебе совершенно не о чем переживать.       Ей бы хотелось поверить утешительным словам, но мысли с патологическим упорством возвращались назад к случившемуся в постели.       – А если теперь всегда так будет? – сдавленно проговорила Маринетт, выпрямляя спину, отстраняясь от груди мужа и старательно игнорируя холод, что охватил её плечи.       – Не будет. Ты переволновалась, – Лука прошёлся по её коже влажными ладонями, будто старался стереть мурашки. – Всё встанет на свои места, вот увидишь. Будет как раньше. Веришь мне?       Маринетт повернула голову и медленно кивнула, показывая, что всецело доверяет ровно как и прежде, до злополучной аварии. На её долю выпадали всяческие трудности, но проблемы в постели были тем немногим, что обошло её стороной.       Она была убеждена, что хвалить за такую благодать стоило Луку. Он пытливо изучал каждый сантиметр её тела и знал все её милые причуды – что ей приятны были поцелуи за ухом или поглаживания вдоль ключиц и что она таяла, когда он, растягивая слоги, шептал её имя. С ним она не боялась открываться новому, потому что была уверена, что главное для него – её комфорт. Ей вдруг вспомнилось, как она открывала для себя неизведанный мир оральных ласк: как хихикала от щекотки, когда мужские губы впервые очутились на тонкой коже внутренней стороны бедра, как сгорала от взрывоопасной смеси жгучего стыда и сильнейшего любопытства, не решаясь открыть глаза и увидеть взлохмаченную макушку парня, что устроился между её бесстыдно разведённых ног, как отчаянно рдели её щёки, когда этот самый парень шептал всякие непотребства, соблазнительные, но никогда не переходящие грань между страстью и пошлостью. Калейдоскоп картинок промелькнул, оставив сладковатый привкус прежнего удовольствия, и Маринетт захотелось все эти чудесные моменты прожить заново.       – Мне было приятно, когда ты делал это ртом, – она притянула к груди колени и ткнулась в них лбом.       – Тогда-а… – Лука поцеловал выпирающий позвонок в основании шеи, – я, пожалуй, внесу коррективы в свои планы…       – Планы? – Маринетт не смогла воспротивиться улыбке, медленно преображающей её лицо.       – Да, – Лука обхватил её руками, притянул к себе и снова поцеловал – на этот раз в макушку. – Думал побаловать тебя завтраком в постель, но… – он выдержал паузу и продолжил уже чуть более игривым тоном, – раз тебе было приятно… Я, пожалуй, не стану затягивать с удовольствием… Ведь я сам себе пообещал сделать тебя счастливой.       – Ты – моё счастье, Лука. Ты – моя награда за этот длинный путь.       Она вытянула руку вверх, угодила пальцами ровнёхонько в губы, заполучила очередную порцию ласки и закрыла глаза. Она снова слышала размеренные удары сердца, которое умело любить лишь её одну, и понимала, что совершенно не зря заплатила столь высокую цену.       – Получается, мы теперь как в сказке… Умрём в один день и никто из нас своим уходом не сделает несчастным другого, – Маринетт вслепую накрутила прядь волос Луки и пожалела, что не видит его глаз.       – Как в сказке, – повторил он, перехватывая её ладонь для новых поцелуев, коим не было сегодня конца. – Но не совсем так. Ты забыла про долго и счастливо.       Долго… Сколько это? Десяток лет, год, месяц… Может, не зря Гимми заводил речи про двадцать четыре часа? Что, если время на исходе? Успела ли она сказать всё, что желала?       – Я люблю тебя, – сорвалось с её губ будто против воли. – И если…       Договорить она не успела. Да что там договорить… Мысль о том, что было бы не жалко отдать даже больше чем половина жизни, едва возникшая в голове, прервалась, когда Лука развернул Маринетт и захватил в сладкий плен поцелуя.