Глава 36. Нужен

Может, мир просто вымер, 

Может, я тут один,

Остановок безлюдных грустный господин.

Как бы взять и проснуться 

Там, где люди и смех…

И к тебе прикоснуться

На виду у всех.

Кто-то живой/Brainstorm 

      Луку с юности забавляли всяческие попытки классифицировать людей по какому-нибудь признаку, будто это нечто однозначное, неизменное и незыблемое. Процентов этак девяносто девять окружения считало его закоренелым интровертом, а оставшиеся единицы могли с пеной у рта доказывать, что он человек открытый и не имеющий привычки держать чувства внутри себя.       Или вот ещё хуже – вечный спор жаворонков и сов. Лука мог проснуться когда угодно и был счастлив в любое время суток, лишь бы его милая муза, его родственная душа, его маленькая звёздочка, его символ удачи, его бескрайняя, безусловная, чудесная любовь была рядом.       Вчера, когда он ближе к полуночи нёс на руках и бережно укладывал в постель сонную, разомлевшую в тёплой воде Маринетт, он чувствовал себя счастливым представителем сов, а сегодня открыл глаза, когда часы показывали половину седьмого утра, и понял, что раннее утро ему тоже по нраву.       Аккуратно, чтобы не потревожить безмятежный сон, он выбрался из постели, прошёлся по комнате, но никаких дел для себя не нашёл, кроме одного – смотреть на милые черты лучшей девушки на свете, в которой теплота и чуткость умудрялись сосуществовать с великой самоотверженностью.       Маринетт тихонько посапывала, обхватив руками, точно в объятия, угол тяжёлого одеяла. До безумия хотелось дотронуться до скулы, что украсил лёгкий румянец, но Лука сдерживался. После всех испытаний она заслужила отдых. А сколько ещё новых трудностей ждало впереди… Сколько нераскрытых тайн… Сколько неоднозначных решений…       Из груди вырвался тяжёлый вздох. Он слишком много знал и обязан был поделиться, но… не сейчас, не когда его любимая сама ещё не до конца осознала, что укоротила собственную жизнь вдвое.       Маринетт шевельнулась, нечленораздельно промычала и повернулась на другой бок, обхватив новый угол одеяла. Лука затих, вглядываясь в безупречное лицо, не омрачённое отголосками боли, которые вчера нельзя было стереть даже самыми сладкими улыбками. Он проскользил взглядом по обнажившемуся телу, расслабленному сонным маревом, совсем не такому как накануне, когда она жаждала близости, но никак не могла перебороть тот внутренний страх, которого даже не осознавала толком.       Какой же бесчувственной зверюгой нужно быть, чтобы так безжалостно поломать этот хрупкий цветок?! У Луки даже сейчас от воспоминаний напряжённого, как натянутая струна, тела сердце обливалось кровью.       Что ж, у бед Маринетт было имя… Длинное, напыщенное, благородное… звучащее как титул особы голубых кровей. Эмиль Габриэль Донатьен… или как его там? Лука по традиции сбился на третьем, не считая единственной части, привычной слуху. Обычно он путался, потому что искренне не понимал, зачем нужна эта дурацкая помпезность, разве что ради гравировок под семейными портретами, а теперь… потому что кровь вскипала, стоило представить самодовольное лицо придурка, вздумавшего поиграть в собственника. Чёрт бы побрал этого Адриана с его попытками утешить!       Пальцы сложились в кулак, и Лука с превеликим удовольствием выплеснул бы гнев на чём-то, что могло сымитировать физиономию зеленоглазого блондина в деловом костюме, но слишком чутким под утро был сон Маринетт.       Чтобы беспардонные солнечные лучи не посмели нарушить её покой, он поплотнее задёрнул шторы, старательно разглаживая ткань и не оставляя ни единой прорехи для света. От каждого его движения с карниза в воздух поднимались маленькие вихри пыли. Не удивительно. Маринетт долго было не до уборки, а потом она и вовсе покинула эту квартиру, позволяя ей пустовать при проплаченной аренде и возвращаясь лишь набегами.        Зашторив окна, Лука сам себя лишил возможности разглядывать родные черты, но вряд ли это могло стать поводом для разочарования. Он каждую деталь знал наизусть. Не видел глазами, но отчётливо представлял, как мило Маринетт морщила носик, усыпанный веснушками. Эта осень выдалась солнечной и одарила целой россыпью золотистых крапинок. Он их обязательно расцелует чуть позже, когда она, сладко потянувшись, откроет глаза, или ещё позднее, когда он выполнит своё вчерашнее обещание.        Касаться… Как же хотелось её касаться… Всюду. Гладить по голове, перебирать пряди, ласкать губами ключицы, держать в своих руках её тонкие пальцы, прижиматься всем телом…       Лука чувствовал себя до дрожи в коленках странно. Он привык наблюдать за этим миром со стороны, но спустя время наконец снова мог пробовать его на ощупь. Не верилось даже, что этот вечный полусон-полубред закончился и обернулся знакомой реальностью, где можно было дотронуться до Маринетт, а не умолять её сквозь непреодолемые границы миров коснуться себя там, куда ему бы хотелось её поцеловать.       Он всё помнил: непередаваемый дух Рождества, что кружил голову и заставлял по-детски наивно верить в чудо, звонкий смех и замёрзшие ладони, тихое шуршание радио, сонное личико, мечты об уютном домике с крыльцом, украшенным гирляндами, слепящий свет фар, кружение по наледи, скрип тормозов, скрежет металла, адскую боль, что пронзила тело, вывернула наизнанку, высосала последние силы, не позволив даже имя по слогам прошептать, а потом… закончилась.       Всё закончилось.       Мир вымер, оставив вместо ярких красок, вкусов и запахов вязкую тёмную субстанцию, что грозилась поглотить целиком без остатка. Но кто-то очень могущественный свыше распорядился иначе, и существование в небытие озарилось тоненькой струйкой света.       Первым, что Лука смог разглядеть, оказалась, конечно же, Маринетт. Это не было похоже на зрение людей при жизни. Поначалу он видел лишь её полуразмытый силуэт. Видел, узнавал, осознавал, продолжал любить, но был бессилен ибо был бесплотен.       Призрак. Дух. Никто.       Она как истукан глядела на кованую ограду его могилы, теребила в пальцах белые лепестки лилий, роняла слёзы и дрожала на ветру, а он тянулся к ней сквозь миры, хотел достучаться, показать, что он рядом и никогда не оставит, а не мог… Он шагала по пустой серой парковой аллее, кутаясь в тёплый шарф и шепча обветренными губами его имя, а он летел следом. Она ласкала себя на холоде простыней гостиничного номера, а он метался следом за её же руками и силясь дать ей хоть немного тепла и любви.       Время шло, её боль не утихала, как она ни храбрилась перед остальными. Лука так и оставался для своей любимой незримым стражем, лишь иногда, накопив в себе достаточно энергии для жизненно важного рывка, способным прорваться сквозь незримую преграду и уберечь её от зла, что беспрестанно шло по следу.       Его тело со всеми принятыми почестями предали земле, и разум с душой теперь жили отдельно от привычной оболочки, привязанные накрепко к Маринетт. Даже когда после растрачивания накопленных колоссальным трудом сил его прозрачное эфемерное естество балансировало на грани полного разрушения, Лука думал о ней и, если бы смог вобрать в себя последние крохи угасающей энергии, прокричал бы о своей любви. Он знал, что мир должен перевернуться вверх дном, чтобы она почувствовала его порывы, но всё равно метался и искал способы достучаться до её души – даже с ветром на крыше пытался договориться, уговаривая его утихомириться и ласково обнять её хрупкие плечи.       Лука прищурился. Глаза адаптировались к темноте и уже хорошо различали изящный профиль спящей Маринетт.       Теперь он мог сполна упиваться близостью. Высшей наградой для него было чувствовать на своей коже её дыхание, слышать приближающиеся шаги и знать, что вот-вот сейчас она обнимет его, а не привычно пройдёт насквозь. И всё это случится совсем скоро. Пусть только восстановит силы его чудесная.        Он присел возле окна, пошарил ладонью под занавеской и выудил из угла персиковое деревце. Целёхонькое. Его спасение было первой удачной попыткой прорваться сквозь невидимую завесу, что разделяла два параллельных измерения. Лука сдул клочок пыли с фарфоровых веточек и сжал сувенир в ладони. Права оказалась мудрая Сабин, вручая им символ бессмертия, который по итогу сработал, – символ, в который теперь они обязаны верить, а то и вовсе поклоняться ему. Он поставил деревце на полочку рядом с их совместной фотографией, повертел немного, выбирая лучшую его сторону, но бросил затею – таких нюансов разглядеть не удавалось, а затем присел на краешек кровати.       – Ма-ри… – прошептал Лука. – Ма-ри-нетт…       Как же ему нравилось произносить её имя. Лучшее имя на свете. Лучшее имя для лучшей девушки. Она вызывала в его сердце столько чувств, что оно всё ширилось и ширилось. Первым там вырос трепет, который и дал начало трогательной юношеской влюблённости. Лука хорошо помнил, как покачнулась твёрдая почва под ногами. Прежде он, серьёзный, сосредоточенный на музыке и уверенный, что его спутницей ещё долго будет верная гитара, лишь посмеивался над товарищами, что таяли под девичьими чарами и грезили кто только о поцелуях, а кто уже и о большем. А потом в его жизнь ворвалась она, чистая как нота.       Ма-ри-нетт… Чудесная…       Дружбу с ней он воспринимал как благодать, возможность ей помогать, будучи героем, посвящённым в тайны, – тем более. И наверняка так и продолжал бы любить издалека, если бы не тот страшный день, когда ему пришлось всё взять в свои руки.       Решение пришло молниеносно. Иного выбора попросту не было. Сохранить прежний расклад значило подставить Маринетт под шквальный огонь. Её убила бы собственная память. Лука, скрепя сердце, вверил сохранившиеся камни чудес тому, кто по его мнению, справился бы с бременем.       Какой же потерянной прежняя хранительница была после отказа от шкатулки… Какой ранимой и уязвимой… Её хотелось защитить, и Лука, не раздумывая, ринулся к ней на помощь. Он сделал то единственное, что было ему по силам, – остался рядом до последнего вздоха, как и обещал.       Тактика оказалась действенной, хоть и не безупречной. Годы под крылом мужа Маринетт провела в тихом домашнем счастье. Её спокойствие нарушали лишь странные сны, но до злополучного Рождества они не представляли прямой угрозы, а лишь нагнетали мрачную обстановку.       После аварии подсознание будто взбунтовалось. Лука этих новых сновидений теперь боялся до дрожи. Он знал, что они рано или поздно расскажут ей об итоге битвы – том самом итоге, который вынудил его прошептать ей на ухо слова ритуала отречения от шкатулки. Но ещё сильнее он страшился говорить сам. Прямо сейчас обрушивать на Маринетт волну правды, которую он хранил за семью печатями десять долгих лет, было верхом безрассудства.       Лука прислушался к размеренному дыханию своей отважной супруги, что вытащила его из потустороннего мира, чуждого его горячей душе. Сердце на миг сжалось. Любовь к ней с годами только множилась, а после вынужденной разлуки и вовсе возвелась в абсолют. Маринетт до одури хотелось обнять, особенно сейчас, когда плотская сторона их взаимоотношений дала трещину.       Вряд ли один несостоявшийся секс можно было считать критической проблемой, но Лука глядел в суть вещей. У любой сложности должна быть причина. Будучи чутким и эмпатичным от природы, он хорошо знал, как откликалась Маринетт на его ласки. Она хотела его – в этом не могло быть и малой толики сомнений. Она тянулась, ластилась и готова была сгореть вместе с ним в одном пламени, чтобы после вместе восстать из пепла новым человеком, открывалась и позволяла вести её за собой, но что-то оборвалось.       Лука остановился бы раньше, если бы руки не обнимали его спину, губы не тянулись за поцелуями, а взгляд синих глаз не умолял овладеть ей. Он готов был растерзать самого себя в клочья за то, что не нашёл правильных слов, чтобы перенести на потом единение в постели, когда хрупкое тело под ним трепыхнулось от напряжения. Нет, он не имел права причинять Маринетт боль. Он обязан был понять, куда эта боль тянулась корнями, и безжалостно вырвать их. Не тот день цикла, перенервничала, думала о другом… Маринетт была бы не Маринетт, если бы сама не выдумала тысячу оправданий. Все они, конечно же, имели место быть, но только слепец мог упустить из виду истины. Лука был зряч как никто другой. И ему вновь пришлось вспомнить носителя звучных имён, что должен был стать достойным хранителем и, как бы ни было больно это признавать, спутником для овдовевшей бывшей напарницы.       Лишним всё же было благородство, с которым бесплотный призрак, всюду следовавший за Маринетт, остался в тёмном коридоре, когда она шагнула в спальню Адриана. Лука и не ждал, что она вернётся к себе с мягкой улыбкой на губах, с какой она обычно засыпала на его плече после близости. Он даже готов был увидеть слёзы от навалившихся вынужденных перемен, но никак не истерзанные лезвиями, окровавленные руки. Утешить бы тогда рыдающую Маринетт, да никак не выходило её коснуться даже кончиком пальца. Компенсировать ему теперь эти упущенные моменты до конца их дней…       Ещё раз оглядев спящую супругу, Лука выдвинулся на кухню и принялся шарить по шкафчикам и полкам холодильника в надежде соорудить приличный завтрак. Когда он вернулся обратно с подносом в руках, Маринетт ещё спала, но уже перевернулась на спину и отбросила одеяло в сторону.       Он чуть приоткрыл шторы, разогнав тьму тонким светлым лучом, и устроился на краю постели. Невесомо, самыми кончиками пальцев он прочертил несколько витиеватых линий на её обнажённых ногах и, не удержавшись от желания окунуть любимую в океан нежности, перехватил ступню, наклонился и прижался к стопе губами. Да, Маринетт была достойна, чтобы её ноги целовали. Она шевельнулась, потянулась, глубоко и шумно вдохнула, позволяя новому дню прогнать остатки сонное марева, а следом тихонько рассмеялась, заметив Луку и сообразив, наконец, какой способ он избрал для её пробуждения.       – Доброе утро, – прошептал он, согревая дыханием косточку на щиколотке. – Как спалось?       – Чудно, – её чуть припухшие от вчерашних ласк губы сложились в улыбку, которой по красоте и свету не было равных. – Мне снился ты.       – Я? – переспросил Лука.       На миг мелькнувшая мысль о сновидениях, что возвращали воспоминания, сразу отбросилась на периферию сознания. Он снова припал к тёплой коже губами и принялся медленно продвигаться вверх, вкладывая в поцелуи всё, что не мог вложить в слова.       – Наш медовый месяц, – хихикнув, уточнила Маринетт.       Лука, успокоившись окончательно, принялся выстраивать влажную дорожку по голени к колену. О, сколько раз он делал так в том самом медовом месяце, что стал для новоиспечённой мадам Куффен настоящим сюрпризом. После скромного семейного торжества в кругу самых близких она рассчитывала провести отпуск где-то близ Кассиса, благо округа изобиловала пляжами с белоснежным песком. Но Лука продемонстрировал невиданную изобретательность.       Они прилетели на Бали. Места могли похвалиться невиданными красотами: древними громадинами храмов, лазурными, в тон волос вчерашнего жениха, волнами, диковинными зарослями джунглей, золотыми полосами пляжей, аутентичными тропическими барами под открытым небом… Но ничего из этого в первую неделю пребывания на острове Лука и Маринетт не видели, потому как постели, за исключением редких перерывов на перекусы на террасе, не покидали. Пожалуй, эти воспоминания сегодня более чем к месту.       – А давай устроим ещё один? Куда ты хочешь?        Преодолев рубеж в виде коленей, он медленно пробирался выше. Он явственно ощущал, что кожа становилась всё нежнее и горячее, и каждое его новое касание губ было аккуратнее прежнего.       Маринетт отзывалась на ласки. Она чуть подалась ягодицами вниз и прогнулась в спине, но Лука даже при столь явных признаках желания не позволял себе спешить. Его ладонь огладила бедро сквозь ткань пижамных шорт, а губы замерли на границе тонкой ткани.       – Лука… – Маринетт едва не задохнулась в новом глубоком вдохе. – Мне… всё равно… Мне…       Он чуть отстранился, откинул назад длинные пряди, что как-то не к месту упали на лоб, и внимательно вгляделся в застывший излом прочерченной розовым линии рта. Изящные пальчики легли на его макушку, повторили движение его ладони и тоже прошлись по волосам, старательно зачёсывая их к затылку.       – Мне хорошо с тобой. Всегда было хорошо.       – Пусть так и будет, – шепнул в ответ Лука, вновь припадая губами к коже бедра, что от близости его дыхания стала горячей.        Руки сминали ткань, но он не спешил с обнажением, стремясь в полной мере окутать свою любимую нежностью, что наполнила его самого и плескалась через край. Он гладил её ноги, поднимался выше и проходился по плоскому животу, дотягивался до груди, но тут же спешил обратно, словно не смел посягать на запретную пока ещё территорию.       Он знал это тело наизусть, но не боялся исследовать вновь, с замиранием сердца ждал, что Маринетт привычно хихикнет, стоит ему коснуться внутренней стороны бедра совсем рядом с кромкой шорт, и вильнёт ягодицами, когда он будто ненароком сожмёт пальцы чуточку сильнее. Чутьё не подвело, а память не дала сбой. Она реагировала как прежде, учащая дыхание от сладкого предвкушения.       – Позволишь, любовь моя?        Лука, почувствовав готовность к новому шагу, поднялся выше, одарил супругу поцелуем в губы и пропустил один палец под резинку шорт. Игривая улыбка сама собой зажглась на лице, и Маринетт не смогла ей противостоять – коротко, но предельно чётко кивнула. Проворные руки стянули нижнюю часть пижамы, оставляя податливое трепещущее тело в тонких оковах кружева.       Губы прильнули к холмику лобка поверх этой тончайшей преграды. Прерывистое дыхание сменилось шумными вдохами, редкое невнятное мычание – протяжными и уже хорошо различимыми стонами. О, да, Лука избрал верный путь. В паху то тянуло, то ныло, то стреляло, но он лишь выбрал позу поудобнее, чтобы спастись от излишнего трения о простыни, и спустился ниже.       Сегодня дела шли несравнимо лучше: руки, что скользили по телу, не ощущали ни единого зажима, а губы чувствовали ценную влагу сквозь кружево. Но Лука клятвенно пообещал не переступать грань и принялся осыпать кожу вдоль кромки белья частыми поцелуями, доводя самого себя до исступления. Чёрт его разберёт, сколько времени прошло, прежде чем он потянул намокший к его превеликому удовольствию предмет гардероба вниз и отбросил его в сторону. Маринетт от разительных перемен успела только ахнуть, но осталась расслабленной и покорно раздвинула бёдра. Маленькая победа перед чередой новых свершений – не иначе.       Стоило ему невесомо мазнуть губами по обжигающей промежности, как Маринетт, испустив новый, ещё более громкий стон, откинулась головой на подушки и полностью отдалась во власть мужских губ. Звуки, выдающие её настрой, ласкали слух и распаляли настолько, что впору было позабыть о всякой скромности и алчно овладеть ею целиком, но Лука демонстрировал недюжинную стойкость. Никаких порывов – только чистейшее наслаждение для любимой супруги.       Прочертив пару влажных линий по границе с бедром, он оставил несколько поцелуев на половых губах и напряжённым кончиком языка дотронулся до складки, скрывающей под собой клитор. Отголоски солоноватого мускуса окончательно снесли крышу. Держать себя в узде становилось невыносимо тяжело, и даже полное отсутствие одежды на самом Луке помогало слабо. Пара глубоких вдохов и плавных выдохов помогли вернуть концентрацию, чуть утихомирив, но не погасив бушующий внутри огонь, готовый перекинуться на Маринетт.       Он прорисовал окружность вокруг клитора, слизал несколько новых тягучих капель смазки и почувствовал, как женские пальчики стянули его волосы у корней. Восхитительно прекрасно должно быть выглядела сейчас его супруга. Он оторвался от желанного тела, чтобы удостовериться в своих догадках, и вновь в момент подвёл себя к точке невозврата.       Маринетт была… ошеломительна. Её аккуратная грудь вздымалась, а призывно выступающие сквозь пижамный топ соски так и манили к ним прикоснуться. Лука вытянул руку вверх и забрался пальцами под ткань. Пожалуй, это почти целомудренное желание не стоило держать при себе. Её пухлые губы приоткрылись, щёки горели румянцем, волосы разметались по подушке, сомкнутые веки, обрамлённые пушистыми ресницами, подрагивали – всё выдавало крайнюю степень возбуждения.       У Луки была мечта – простая, но столь нужная и правильная сейчас. Он хотел, чтобы эти минуты, когда Маринетт плавилась под его губами и руками, тянулись вечно, чтобы она вознеслась к самым вершинам, рассыпалась на ослепляющие искры и собралась воедино, чтобы она знала, что он всего себя отдаст ради её наслаждения. Он обвёл подушечкой большого пальца сосок, отыскал губами прежнюю цель и отчётливо ощутил, что бугорок клитора увеличился в размерах.       Маринетт сместила одну ладонь на его плечо и от вольности с языком вонзила в кожу ноготки. Лёгкие уколы боли пришлись как раз кстати. Лука глухо простонал, чуть увеличивая напор ласк, и сию же секунду услышал ответ – несдержанный стон, готовый перерасти в выкрик. Вершилась истинная магия, какая может родиться лишь при слиянии двух любящих душ – единении людей, что беззаветно доверяют друг другу.       На головке налитого кровью члена выступила пара капелек смазки. Лука не удержавшись, плотно сжал его у основания и провёл ладонью вверх, едва не содрогаясь от ощущений, что дарила собственная рука. Ему бы потребовалось совсем немного до кульминации, но он отпустил плоть. Успеется ещё с самоудовлетворением. Стоило сосредоточиться на удовольствии для Маринетт.       С удвоенным энтузиазмом он принялся чертить узоры по складкам, попеременно напрягая и расслабляя язык,  замедляя или ускоряя темп. Стоны наполняли пространство комнаты всё чаще и звучали всё громче. Лука с упоением целовал промежность и посасывал клитор, впитывая в себя мускусные соки. Смазки определённо стало больше, и он нырнул языком в жаркое лоно. Маринетт коротко ахнула.       – Л-лука… – с придыханием и не слишком отчётливо пробормотала она.       – Родная? – он отвлёкся, сменив ненадолго губы подушечкой большого пальца, чтобы не снижать градус.       – Мне… нравится…       Его лицо тронула мягкая улыбка, он снова прильнул к клитору, пальцем прочерчивая круги возле входа, но не погружаясь внутрь. Тактика сработала безошибочно. Новая порция солоноватой смазки осела на языке, ещё один грудной стон прорвался сквозь безуспешную попытку его заглушить, лёгкая волна непроизвольной дрожи сразила тела.       Под языком зародилась долгожданная пульсация, и Лука ускорил движения, добавив напора. Маринетт уже не просто подрагивала – извивалась и подавалась навстречу. Он обхватил её соблазнительно мягкие ягодицы, приподнял их и забросил её ноги себе на плечи. Она по наитию скрестила их на спине, не оставив ни единой возможности, кроме как сильнее упереться лицом в промежность.       О, как же счастлив был Лука этим обстоятельствам! Отбросив всё лишнее в сторону, он сосредоточился на комочке нервов, что спустя пару минут уже неистово пульсировал под языком. Маринетт задрожала, напрягла ягодицы, стиснула пальцами его волосы на макушке и…обмякла, выстонав по слогам его имя.       – Лу-ка-а…       Он слышал её голос и сам летел куда-то в неведомые дали сквозь пышные облака, густой туман, серебристые скопления звёзд, следуя за ней – за своей огромной чистой любовью, что теперь расслабилась в его руках, глядела куда-то в потолок и хватала ртом разогретый воздух.       Лука не торопил время, давая ей прийти в себя и позволяя самому себе перевести дух. Он заговорил лишь когда она заворочалась на постели, села и оглядела комнату осоловелыми глазами.       – Второе обещание я тоже выполнил, – усмехнулся Лука, кивнув в сторону тумбочки с подносом. – Но если мы хотим питаться чем-то более разнообразным, чем хлопья и сок, нам лучше бы заказать доставку или…       – Пойдём в магазин, – перебила Маринетт. – Вместе. Как раньше.       – Но тогда, – Лука уже откровенно рассмеялся, – нужно придумать для меня наряд. Думаю, дефилировать в набедренной повязке по улицам – плохая идея.        – Вот чёрт! – она легонько хлопнула себя ладошкой по лбу. – Совсем не подумала. Тогда… я раздобуду для тебя одежду, и мы вместе пойдём за покупками. Не хочу никаких доставок! Хочу выбирать самые спелые томаты и свежий хлеб, взявшись за руки!       Лука согласно кивнул, потому что лучшего плана и не придумать было.       Как только Маринетт натянула одежду и принялась уплетать хлопья, из угла донеслось шуршание, а следом и ворчание. Она обернулась на шум и тут же расплылась в извиняющейся улыбке.       – Я про вас не забыла, – пробормотала она, рукой призывая магических существ наконец открыться.       Плагг и Тикки переводили сосредоточенные взгляды со своей новой владелицы на её воскресшего мужа, точно понимали, что она неспроста позвала их ближе. Маринетт опустошила стакан с соком, вернула его на поднос и прокашлялась.       – Знаешь, моим первым порывом с твоим возвращением было бросить всё и уехать домой, но… этому миру всё ещё нужна помощь героев. И раз так, – она, выждав пару секунд, стянула с пальца магическое кольцо и вложила его в ладонь Луки. – Ты нужен мне. И на поле боя тоже.       – Но это же… – он сглотнул вставшие в горле слова о настоящем владельце талисмана, что должно быть уже рвал и метал, обнаружив пропажу.       – Раз силы разрушения и впрямь неотделимы от созидания, то владеть ими должен именно ты.        Маринетт сжала его пальцы и ободряюще заглянула в глаза. Волна боли сдавила грудь в тиски, но Лука улыбнулся. Если его чудесная супруга в нём нуждалась, то какая разница, какой костюм будет на нём надет и будет ли вообще в его распоряжении волшебное одеяние? Это будет непросто, но…       Да нет же! Никаких «но». Он нужен Маринетт. Живым человеком, другом, мужем, бесплотным призраком, Вайперионом, новым героем… Нужен.       Лука, чувствуя, как сердце летит вниз, в самые пятки, водрузил аксессуар на палец. Кольцо село как влитое.       – Только тебе придётся кроме эмменталя покупать и другой сыр, – пояснила Маринетт. – Он любит…       – Я догадываюсь, что он любит, – Лука почесал Плагга за ухом. – Ну что, сработаемся?       Квами разрушения подмигнул зелёным глазом, Тикки изобразила в воздухе кувырок, а Маринетт рухнула в раскрытые объятия мужа.