Глава 43. Атропос

Все теперь не имеет значения,

Тебе жизнь дала второй шанс.

У неё к тебе есть влечение,

Она душу, не глядя, продаст.

Кто сказал – можно жить по-другому?

Не смотреть прошлому вдаль.

Как же выбраться из аксиомы?

Начертить свою вертикаль?

Не имеет значения/Инкогнито 

      Гитара, купленная пару дней назад, удобно лежала в руках и звук был выше всяких похвал, но сродниться с инструментом так, чтобы струны стали продолжением его пальцев, Луке ещё только предстояло. Поездку в Кассис они оба сочли при нынешнем положении вещей излишеством, Тома и Сабин теперь ожидали ближе к Рождеству, а вспоминать умения и попутно оттачивать навыки, чтобы не разочаровать продюсерский центр, сделавший ставку на музыканта без громких премьер за плечами зато с непростой судьбой, требовалось уже сейчас.       Да и не только в пресловутых продвигателях талантов дело. Лука Куффен и музыка были как две проросшие друг в друга крепкими побегами части неделимого целого. Если бы жизнь сложилась иначе, если бы Маринетт так и не смогла принять его трепетных чувств, не важно, с воспоминаниями или без них, его на плаву держали бы только бесконечные сплетения аккордов.       Благосклонная вселенная решила, что он достоин быть любимым. Музыка для женатого на лучшей в мире девушке Луки стала не всем, но многим. Да и чем ещё он мог жить, если душа его пела? Он творил про неё и для неё, бережно хранил все её тайны и замирал от сладкого головокружения каждый раз, когда она не то что за руку его брала – просто когда дарила робкую улыбку. Всё же Маринетт, всецело занимавшая его сердце, была для него важнее чем целый мир.       Ещё всплывали в памяти дни, когда его бывшие однокурсники дружно крутили пальцем у виска, услышав шокирующую новость – Лука Куффен покидает Париж, чтобы осесть на юге рядом с какой-то девчонкой, которая его знать не знала. Знал он, и это было веским поводом бросить учёбу и отменить концерты.       Кем его только тогда не окрестили. И безголовым дурнем, и болваном в розовых очках, и пересмотревшим фильмов о любви чудаком, и даже тупицей, которого обязательно отвергнут и оставят за бортом. Но пустота в глазах Маринетт не позволила ему смалодушничать, и жизнь, наверное, в благодарность за спасённую душу, наладилась. Случились в ней и гастроли, правда не слишком долгие, и альбомы, неплохие и даже известные в узких кругах, но чарты не взрывающие, и любовь поклонников, не столь обширная и сумасшедшая, как у отца, но большего Лука и не смел желать. И дело было даже не в отсутствии амбиций, а в спокойствии Маринетт.       Он погладил гриф и отвлёкся от своего занятия, внимательно посмотрев на супругу из-под чёлки. Вот к кому судьба оказалась менее благосклонной. Не заслуживала его жена того кошмара, что едва не раздавил её. Не заслуживала даже в сновидениях, что так и роились вокруг.        «Как мне тебя защитить, когда память играет против?»       Маринетт расположилась в кресле у окна, подтянув укрытые пледом колени к груди и что-то сосредоточенно разглядывая на экране телефона. Волосы её были собраны в не слишком аккуратный и по-домашнему уютный пучок на макушке. Одна прядка выбилась, сползла по тонкой шее вниз и легла мягкой волной на плечо, оголившееся оттого, что вырез свитера съехал на бок. Взору открылось небольшое родимое пятно, выделяющееся на молочного цвета коже, и Лука ощутил острую потребность прильнуть к нему губами. Тренировать нисходящее арпеджио уже не слишком-то и хотелось.       – Ты знаешь имя богини, которая перерезает нить судьбы? – внезапно спросила Маринетт, оторвавшись от экрана.       – Откуда такие вопросы? – Лука чуть склонил голову, разглядывая едва заметный залом между бровями супруги. – Кроссворды разгадываешь?       Маринетт хихикнула, но Лука не удивился ничуть. Мама в пору его юности, не только раздавала уроки музыки начинающим дарованиям и вышвыривала за борт скупердяев, которые собирались наживаться на молодых талантах, но часто проводила время за зарядкой для ума. Палуба «Либерти» вечно была завалена тоннами газет с кроссвордами, ну а Маринетт сегодня не шуршала карандашом по бумаге, а хмурилась над приложением на телефоне.       Богиня, перерезающая нить жизни… Лука, вместо того, чтобы просто выкрикнуть ответ и продолжить музицировать, прошёлся пальцами по колкам, отложил гитару и пересел на подлокотник кресла, поближе к жене.       – Слушай, – он хотел поправить съехавший край свитера, но не удержался от лёгкого поцелуя в плечо. – Верховный бог Зевс и богиня справедливости Фемида произвели на свет трех мойр – богинь, определяющих людские судьбы. Были у них и другие дети – хораи, богини часов, но сейчас речь не о них. Первая мойра, Клото, тянет нить жизни. Вторая, Лахесис, её измеряет. И третья, Атропос, перерезает эту нить, тем самым знаменуя конец жизни. От её решения зависит, как именно человек покинет этот мир. Разумеется, – Лука разгадал на лице Маринетт некую меланхоличную задумчивость и поспешил сгладить тоску, сжав её ладонь, – это всего лишь легенда.       – Красивая…       – Ты у меня красивая, – решительно сменил тему Лука, одаривая поцелуем в макушку.       – Это ты тонко намекаешь, что на встречу с твоим отцом и Пенни я могу идти вот так как есть? С пучком или завёрнутой в плед?       Маринетт рассмеялась, выпустила из пальцев телефон с давно потухшим экраном и позволила Луке сгрести себя в кольцо рук.

***

      Вечером того же дня их ждал столик на четверых в приватном зале уютного ресторанчика, из окон которого можно было разглядывать Триумфальную арку. Вид хоть и был роскошным, мало интересовал собравшихся. В некой экзальтированности и даже детской непосредственности отца Лука не сомневался, но представить, что тот будет лить отнюдь не скупые мужские слёзы, похлопывая воскресшего сына по спине, не мог даже в самых смелых фантазиях. Даже трогательные объятия Маринетт и Пенни, которые дали волю эмоциям, на фоне окончательного семейного воссоединения меркли.        – Поверить не могу, что это происходит взаправду! – Джаггед, жестом отослав официанта, чтобы не нарушал непринуждённой и доверительной атмосферы, сам взялся наполнять бокалы собравшихся. – За тебя, сын!       Отпраздновать возвращение и встречу предполагалось несколькими бутылками пино нуар. Лука знатоком в винах себя не считал, но, зная отца, мог предположить, что их стол украшала самая дорогая позиция винной карты. Ноздри щекотал приятный аромат лесных ягод, но Маринетт, скорее ради уважения, сделала совсем крохотный глоток, а может и вовсе только смочила губы, и Лука последовал её примеру. Раз ей хотелось сохранить ясность ума, то ему тем более следовало поступить именно так. Забеспокоился он, когда она пропустила и второй тост, последовавший сразу за первым. Джаггед был в ударе.       – Всё хорошо? – наклонившись к супруге, прошептал Лука.       – Да, – она кивнула, позволив себе мягко накрыть пальцами его сжатый от напряжения кулак, и добавила совсем тихо. – Просто… не хочу вина.       – Тогда, может… что-то другое тебе заказать?       Он едва не забыл, что окружён людьми, до чего сильно захотелось врезать самому себе. Этот вездесущий Агрест так досаждал Маринетт со своими эксклюзивными винами, что её наверняка от упоминаний сортов винограда уже начинало тошнить. Лука, планировавший устроить на днях романтический ужин-сюрприз, мысленно сделал пометку: никакого вина. В остальном поведение супруги вопросов не вызывало. Она дарила всем очаровательные улыбки, вилкой орудовала вполне охотно и даже стащила из его салата пару креветок, наивно думая, что останется незамеченной.       – Не нужно, – шепнула Маринетт ему на ухо. – И вообще, не переживай за меня. Вы так редко видитесь.       Она кивнула в сторону отца, и тот, быстро сообразив, что речь зашла о нём, снова подхватил бокал. Пенни поддержала, а Лука основательно занял сторону Маринетт, придвинув к ним поближе графин с соком.       – Если честно, – Джаггед прокашлялся. – Ничего из рассказа по телефону я не понял. А твоя мама только сильнее меня запутала.       Его пристальный взгляд красноречиво демонстрировал, что отмахнуться, отмолчаться или сменить тему не выйдет. Впрочем, в мире, где существовало волшебство и каждый из присутствующих так или иначе сталкивался с разными гранями магии, многие вещи можно было объяснить, не прослыв при этом пересмотревшим фантастики мечтателем, а то и вовсе шизофреником.       – Меня вернула Леди Баг, потому что я для чего-то ей нужен.       Лука невозмутимо пожал плечами, глядя, как отец забросил в себя ещё один бокал вина, а следом отправил в рот внушительный кусок стейка и принялся сосредоточенно жевать, явно обдумывая сказанное.        – Выходит, она снова в строю? – по лицу Джаггеда пробежала тень сомнения, но она быстро развеялась. – Значит, определённо стоит посвятить ей песню.       – О, – Лука, улыбнувшись, скосил взгляд на Маринетт, – это всенепременно!       – Можем записать что-нибудь вместе, когда я завершу тур. Включишь трек в свой первый альбом после возвращения, – продолжал сыпать идеями вошедший во вкус отец. – Кстати, как твои дела с карьерой?        – Купил гитару и подписал контракт, – лаконично ответил Лука.       Он многое мог бы поведать родителю, что тоже дышал музыкой и во многом предопределил его жизненный путь, сам того не ведая, но не горел желанием превращать уютную беседу в собственный бенефис. С его возвращением активизировались не только продюсерские центры, но и всяко-разные компании – как фирмы средней руки, так и настоящие мастодонты. Предложения о сотрудничестве и съёмках в рекламе всего подряд сыпались точно из рога изобилия. Своим лицом Луку жаждали видеть и производитель шоколадных батончиков, и парочка банков, и весьма недурственный ресторан, и бренд одежды, что в перспективе мог заткнуть за пояс Агреста, и даже крупный автомобильный концерн. Первым порывом было отказаться от всего одним махом, но Маринетт среди общего вороха перспектив углядела картинку с минималистичным серебристым циферблатом и сочла рекламу часов весьма символичной. Но к чему эта информация была отцу, который, порядком захмелев, неотрывно смотрел на заново обретённого отпрыска? Почти как в тот позабытый день, когда Лука, сделав над собой нечеловеческое усилие и отпустив возлюбленную, разглядел в вязком сумраке фигуру кумира, оказавшегося ни много ни мало – родной кровью.       – Контракт? Уже? Замечательно! – чересчур торопливо заговорил Джаггед. – Значит, мой подарок точно будет к месту.       Он стрельнул глазами в Пенни, и та будто бы сконфуженно улыбнулась, но полезла в сумочку и выложила через пару мгновений на скатерть перед изумлённым Лукой брелок с весьма узнаваемым символом. В горле пересохло, и пришлось сглотнуть вязкую слюну, чтобы не раскашляться от внезапного удушья. Он покосился на Маринетт и увидел, что супруга тоже сосредоточенно разглядывала четыре скрещенных серебристых колечка, прикусив нижнюю губу настолько сильно, что она побледнела.       – Это… это… То, что я думаю?       Лука понимал, что нёс чепуху, но с трудом собирал растекающиеся мысли воедино. Нет, не эйфория вовсе его захватила, не благодарность даже хотя, наверное, стоило взять себя в руки и выдавить жалкое «спасибо», не облегчение, оттого, что быт с личным автомобилем налаживать гораздо проще, а решать рабочие вопросы – быстрее и приятнее. Нет, всё мимо.       Его сотрясали изнутри невидимые волны страха. Страха, который ни в коем случае нельзя было показывать Маринетт. Он стиснул зубы и сложил губы в улыбку. Непроизвольно дёрнувшийся уголок рта с левой стороны совсем не к месту напомнил о том, что лицо его было покрыто россыпью шрамов.       – Пап… Не стоило… Но, сп… – Лука запнулся, – спасибо…       – Мы и прежде нечасто пересекались, а сейчас ты взлетишь к вершинам как ревущая ракета в космос, – отец подвигал брелок пальцами. – Мне бы хотелось быть полезным и подарить что-то, что напоминало бы обо мне.       Лука нерешительно потянулся к ключу, но ладонь его зависла над столом. Сердце колотилось как бешеное. Он старательно приказывал себе собраться, успокоиться, придать лицу невозмутимый вид и просто порадовать отца своей признательностью, но тщетно. Какая-то часть естества не поддавалась контролю и продолжала трепыхаться в агонии от одной лишь мысли, что уже случившееся повторится. Стало самую малость спокойнее, когда на его запястье легла ладонь Маринетт.       – Ты в порядке?        Даже рядом не в порядке. Она могла с лёгкостью прощупать его зашкаливающий пульс сквозь тонкую кожу, если бы захотела.       Держаться… Держаться. Держаться!       Лука медленно вдохнул и попытался сконцентрироваться на потоке воздуха, что медленно проникал в его лёгкие, расширяя грудь. Вот так… Держаться…       – Да, – он вернул Маринетт неловкую улыбку. – Просто неожиданно.       Ей богу, не со злыми же умыслами отец вздумал вручить ему ключи от машины.       – Я совсем не умею выбирать презенты, – будто прочитав мысли сына, пробурчал себе под нос Джаггед. – Но это же лучше чем крокодил, ведь так?       Судя по нервному смешку и округлившимся глазам Пенни, вариант с рептилией был как минимум вынесен на повестку дня.        – Определённо, – поговорил Лука.       Он не глядя схватился за стакан. Иссушенное горло требовало хоть каплю влаги. В ушах шумело, и окружающий мир на фоне мерного гула притих. Отец ещё что-то болтал про крокодильи повадки, активно жестикулируя для наглядности, Пенни шикала на него и, кажется, пыталась отодвинуть бокал, чтобы тот ненароком не расплескал вино. Пальцы Маринетт браслетом легли на запястье, а Лука… смотрел на её обручальное кольцо, которое сам же и надел ей когда-то, замирая от счастья, и дышал, дышал, дышал…       Разум зацепился за недавний день вместе – за день, когда он дерзнул повторить события прошлого и, более того, пустить их по новому сценарию. Ох, сколько же сил пришлось бросить, чтобы унять выбивающую почву из-под ног нервозность на катке, но оно определённо того стоило. На этот раз Маринетт, вдоволь искупавшись в его безмолвном обожании, не сорвалась догонять надуманный идеал. Она была волшебным крылатым созданием в его руках.       Вдох… Выдох… Вдох. Держаться.       Дрожь прошибла тело, но Лука выстоял, думая, что если бы хоть в самом далёком уголке земного шара, в каком-нибудь захудалом кинозале с деревянными стульями, решили удивить зрителей первым фильмом с тогда ещё начинающим певцом по фамилии Стоун, он непременно рванул бы туда и выкупил все до единого билеты, лишь бы оборудовать для Маринетт и собственной памяти кусочек рая среди бренности бытия. Но нет, ныне кинотеатры зарабатывали деньги, а не предавались ностальгии, и пришлось выбрать супергеройский блокбастер. Пригласи он супругу на романтическую чепуху, она не высидела бы до решающего момента, когда он выпалил ту самую живущую в сердце строчку из песни. А дальше…       Вдох. Выдох. Вдох.       Он и мечтать не смел о столь щедром подарке, рассчитывая на милый чмок украдкой под чужое хихиканье. Лука давно уже не злился, не обижался и всё-всё понимал. Тогда вернувшаяся под титры Маринетт что-то лепетала про воду, очереди и акуму. Тогда победил долг. Если б только её тайны пали чуть раньше и открыли глаза на истинное положение вещей, он рванул бы следом и прикрыл грудью, если бы потребовалось. Он и сейчас готов подставиться под удар и заработать тысячи уродливых шрамов, лишь бы она не пострадала.       Вдох. Выдох.       Сработало. Шум в ушах начал стихать. Дрожь ослабла.       – Шикарный подарок, пап, – Лука наконец вышел из прострации, куда вынужденно себя загнал. – Не знаю, как тебя благодарить…       – Да брось! Лучше пойдём, покажу тебе его во всей красе. Ну, готовы? – Джаггед обвёл всех нетерпеливым взглядом. – Прокатимся?       Довольный отец поднялся из-за стола, призывая остальных повторить за ним, но ни Пенни, ни Маринетт с места не сдвинулись. Первая дёрнула Джаггеда за блестящий рукав, призывая угомониться, вторая сжала запястье Луки, стянула его безвольную руку под край скатерти и переплела их пальцы. Он этот жест знал. Так она выражала свою поддержку в трудные мгновения, но сейчас следовало припомнить, что внутри под мягкой оболочкой сокрыт стальной стержень, и никакие страхи не могли его надломить.       Лука повернулся к супруге, готовясь прошептать, что с ним всё хорошо, но её не на шутку обеспокоенный взгляд добил окончательно.       Снова вдох. Снова выдох.       Загустевший горячий воздух застревал на полпути и обжигал гортань. Мерный шум в ушах сменился чёткими ударами. Он не видел больше перед собой родного лица – лишь слепящие вспышки фар. Он не слышал мелодично льющегося голоса – только скрежет металла. Он задыхался, словно очутился в искорёженном автомобиле, раздавленным грудой железа, а не за столиком уютного ресторана среди близких.       Вдох. Выдох.       – Ма… ри…       Сдаваться Лука не собирался. Вдох! Спазм ослаб и в слипшиеся лёгкие тонкой струйкой потёк скудный ручеёк живительного воздуха. Выдох… Веки прикрылись. Темнота обступила со всех сторон.       – Лука. Лука!       Он очнулся, когда встревоженная Маринетт силой принялась теребить манжет его рубашки. Картинка перед глазами вмиг прояснилась, и стало очевидно, что нет никакой заледенелой трассы и несущегося навстречу грузовика, а лицо супруги омрачено лишь беспокойством, а никак не багровыми разводами и многочисленными порезами от разбитых стёкол.       – Точно всё хорошо? – тихо проговорила она.       – Да, – Лука кивнул.       Казалось, он не лгал и впрямь кое-как сам себя успокоил. Осталось сгладить это мелкое недоразумение, пока никто не вздумал оттащить его прямо из ресторана к психиатру.        – Твой отец решил, что покататься по городу будет хорошей идеей, но, думаю, это ещё успеется, – затараторила Пенни, привлекая внимание к себе.       – Успеется, – машинально повторил Лука.       Его рука непроизвольно потянулась к нетронутому бокалу вина. Вот и решение. Никто никуда не поедет. Не сегодня.        – А знаете, – он прочистил горло и приподнял бокал, – нужно отметить этот прекрасный, хоть и крайне неожиданный подарок. За папу!       Джаггед охотно поддержал тост и расплылся в улыбке. Пенни косилась на него с опаской, очевидно понимая, что этот бунтарь по натуре и алкоголь – смесь взрывоопасная. Маринетт, хоть и придерживалась весь вечер строгой трезвости, сделала пару глотков.       Лука ещё слышал отголоски собственного пульса и разом осушил бокал. Удовольствия от роскоши элитного сорта он если и получил, то ничтожно мало. Разве что горло перестало саднить, а вот головокружения он предпочёл бы избежать и от новой порции решительно отказался, снова выбрав сок. Желая поскорее вернуть полную ясность ума, он подцепил на вилку пару кусочков сыра. Орудовать левой рукой было катастрофически неудобно, но правую не отпускала Маринетт.       Остаток вечера прошёл без эксцессов, если не считать Джаггеда, упрашивающего Пенни поехать с ним в караоке. Она, смущённо улыбнувшись, ловко затолкала его в такси, пообещав золотые горы и исполнение всех желаний, если он будет хорошим мальчиком. Лука был уверен, что спустя полчаса отец уже будет видеть сны в собственной постели.       Самому ему было не до сновидений. Домой они вернулись заполночь, и Луку тут же накрыла оглушающая волна нестерпимой головной боли. С трудом сбросив ботинки в прихожей, он шатающейся походкой добрёл до кровати и сел на край. Его глаза тупо буравили пространство перед собой, но ничего не различали, а виски пылали взявшимся из ниоткуда жаром. Как подошла Маринетт, он даже не заметил.       – Не держи в себе, – она устроилась на постели позади него и накрыла его плечи ладонями. – Я же вижу, что тебе плохо.       – Голова… – он судорожно вдохнул, – разболелась. Таблетку…       Лука понятия не имел, что в таких случаях принимать: от температуры, от давления, какое-нибудь успокоительное… Может, вовсе вызвать скорую, пока он заново не словил паническую атаку, или сейчас перетерпеть и наутро показаться в поликлинике. Маринетт явно соображала сейчас лучше, и он, всецело доверяя супруге, проглотил белую капсулу, что она протянула ему на раскрытой ладони, а затем жадно осушил стакан воды. Зря. Теперь к уже порядком измученному горлу подступила тошнота.       – Это из-за машины, да? – сквозь гул пробился родной, чуть подрагивающий голос. – Тебе не обязательно на ней ездить. Прими, если не хочешь обижать папу, и… пусть стоит.        – Я… Потом…       Все силы растратились на элементарное поддержание тела в пространстве. Лука бы рухнул на пол, если бы не приказывал собственному позвоночнику не сгибаться. Организм отчаянно требовал отдыха, и Маринетт не прекращала суетиться, но он предельно ясно осознавал: нельзя. Он не имел права закрыть глаза и отключиться. Интуиция подсказывала, что чудовищный кошмар, от которого прежде ему удавалось беречь любимую, настигнет её в очень скоро. Быть может, даже сегодня… Плохо. Сегодня из него хреновый защитник. Надо собраться.       Вдох. Выдох.       Лука почувствовал себя заводной игрушкой-зверушкой, которую по нелепой прихоти научили не потешно бегать или размахивать лапками, а… дышать. Пальцы затряслись, и эта дрожь точно подчинила бы себе всё тело, если б не руки Маринетт, что принялись массировать его ладони.       – Надо лечь, Лука. Слышишь? – проговорила она. – Давай помогу снять.       Перед глазами запрыгали тёмные пятна, старательно пряча за собой реальность, где любимая жена заботливо расстёгивала пуговки рубашки и стаскивала липнущую к покрытой испариной коже ткань. Пространство вращалось и норовило затянуть в воронку бездны, откуда нет выхода.       Лука пытался смотреть вперёд, но не видел ни зашторенного окна, ни кресла, ни пледа на нём, ни фотографий на стенах, ни шкафа. Он лицезрел сквозь чёрный туман бледное лицо Маринетт: тонкие посеревшие губы, извитые струйки крови, бегущие по заострившейся скуле, остекленевшие глаза с застывшей в них болью…       Челюсти сжались и из груди вырвался протяжный звук – стон, полный боли от невозможности прогнать пугающие миражи. Ну неужели нельзя вырваться из этих кошмарных воспоминаний подсознания? Неужели тот страшный день так и останется аксиомой, которую нельзя взять и опровергнуть?       – Ма… Ма… ри… нетт…       Его плеч касались её руки. Она никак не могла быть ни ранена, ни мертва, но Лука окончательно потерялся среди зловещих иллюзий.        – Я здесь… – успокаивал тихий голос. – Я с тобой. Я люблю тебя.       Касания рук становились всё увереннее, всё сильнее, напрочь перечёркивая страх потери. Спиной он ощущал её близость. Ему хотелось прошептать в ответ, как ценна для него её проницательность, как благодарен он за её присутствие в жизни, как остро он нуждался и дальше шагать рядом, поддерживая друг друга во всём, в любых мелочах, но язык не шевелился. Жар нарастал. У Маринетт всегда были тёплые руки, но сейчас на контрасте они казались едва не ледяными и от этой прохлады становилось чуточку легче.       Будучи не в силах ничего произнести, он притянул женские ладони к губам и по очереди поцеловал каждую из них в самый центр, а после приложил к раскалённому лбу. И замер. Лихие языки пламени тревоги, что бушевали внутри, успокоились.       – Нужно поспать, – снова зашептала Маринетт. – Утром будет лучше.       – Да… – Лука вяло шевельнулся. – Да… Лучше…       Тяжёлые веки плохо противостояли гравитации, и сон потихоньку одолевал его, но он снова и снова упрашивал разум побороться ещё чуть-чуть. И снова пытался изобразить, что он почти в порядке. Лишь бы Маринетт не осталась в самый страшный момент наедине с собой.       – Давай под одеяло, Лука, – её речь стала настойчивее.       Выход был один – сдаться, признать и показать слабость, но… остаться верным собственному решению. Он чуть качнулся, потянулся рукой к пуговице на брюках, но Маринетт опередила и помогла избавиться от ужасно давящей одежды. Подбадриваемый её болтовнёй о непременно счастливом завтра, Лука упал на подушки и приобнял супругу, что устроилась у него под боком, положив голову на грудь. Ей бы расслабиться, но её пальцы по-прежнему не находили покоя. Они то теребили край одеяла, то вычерчивали вензеля на его ключицах.        – Засыпай, родная, – Лука не выдержал и остановил метания её кисти.       – А ты? – Маринетт чуть приподнялась и поцеловала его шрам на плече.       – Буду охранять твой сон, – проговорил он, с трудом ворочая языком.       – Тебе не нужно быть рыцарем каждый день.       – Да? – он издал обречённо горький смешок. – А очень хочется…       – Шутишь? Хорошо…       Голос зазвучал совсем тихо. Её ладонь нырнула под одеяло и нашла пристанище на животе Луки. Довольно скоро слух разобрал спокойное, равномерное дыхание крепко спящего человека. Надолго ли?       Выпутаться из греющих душу объятий стоило ему титанических усилий, но оставаться в постели головой на подушке он попросту не мог. Убедившись, что шорохи не потревожили Маринетт, он прошлёпал босыми ногами на кухню и выудил из самого дальнего угла верхней полки банку энергетика. Металлическое колечко крышки тихонько звякнуло, пузырьки зашипели, и Лука поспешил сделать первый глоток. Вряд ли такой допинг на фоне выпитого вина и принятой таблетки был хорошей идеей, но уж лучше посадить сердце, чем обречь любимую на муки.       План, который работал десять лет, пока он был рядом, рухнул. Неужели она напрасно принесла в жертву половину собственной личности и память?       Вкус энергетика был мерзким, и Луку от приторной сладости вкупе с химозным запахом передёрнуло. Чтобы не мучить вкусовые рецепторы, он выпил сомнительный напиток почти залпом и поспешил зарыть опустошённую тару поглубже в мусор. Если бы Маринетт только знала, сколько заветных баночек он закидывал в корзину, нарочно её отвлекая на кассе, точно забила бы тревогу. Но он не имел права на спокойный сон, пока она не пришла к рубежу, после которого все тайны вскрылись бы, как гнойные нарывы.        Лука торопливо вернулся в комнату, прислонил подушку к спинке кровати и уселся поудобнее, мысленно радуясь, что неплохо в общем-то держался. Тонкая полоска света, пробивающаяся между штор, освещала профиль Маринетт. Соблазнов было много: лечь рядом, погладить по волосам, поцеловать в щёку, разбудить и не дать страшному кошмару случиться. Или выбросить эту придурь, не подкреплённую ничем, кроме шестого чувства, из головы.       Он даже почти убедил себя, что вырастил из крохотного зёрнышка сомнений паранойю вселенского масштаба и готов был вышвырнуть оставшиеся нетронутыми банки энергетика, как Маринетт что-то невнятно пробормотала. Она дёрнулась влево, затем обратно вправо, снова влево. Её кулаки сжались, а дыхание стало прерывистым.        – Любимая, – пробормотал Лука, хоть и знал, что она его не услышит. – Я здесь… Здесь…       Сердце обливалось кровью, и свои неурядицы резко отошли на дальний план. Ему хотелось сжалиться и разбудить Маринетт, но при таком раскладе этот проклятый сон снизошёл бы на неё позже. Нет, она должна была проснуться сама, раз уж память столь беспощадна.       Она продолжала метаться на постели, сминая простыни и срываясь то на жалобные стоны, то на злобный рык. Её зубы стучали, пальцы скрючивались, хватая что-то невидимое, ноги точно несли её куда-то, а затем… всё закончилось. В последний раз дёрнувшись, Маринетт резко села и распахнула глаза.       Лука не медля зажёг светильник, обхватил её за покрытые крупными каплями холодного пота плечи и ужаснулся. Бледные губы и дрожащий подбородок обагрили кровавые струйки, побежавшие сразу из обеих ноздрей.       – Я… Атропос… – прошептала она прежде чем рухнуть Луке на грудь.       Он всё моментально понял.