Глава 44. Время правды

Давай, вставай – кровью пишет плеть.

Давай, стреляй. Зверю в сердце меть.

Кто сам упал – тому и встать суметь.

Давай, вставай, это не твоя смерть!

Не твоя смерть/Animal джаZ

      Пронзительный крик заметался под потолком обезумевшей от боли раненой птицей. Маринетт вжалась в Луку с такой силой, что невозможно стало дышать, но отпустить его сейчас было до невыносимости страшно. Казалось, разожми она руки, и он рассыпется по эфиру бесплотными хлопьями, а ей останется лишь горькое сожаление от бесконечных утрат. Как нож в сердце, который всадили с размаху и провернули для верности. Как… то, что она увидела…       Сон, новый обрывок памяти, настолько поражал реалистичностью, что ощущалось, будто всё случилось только что. Маринетт всхлипнула и только сейчас заметила, как хлещет бурным потоком из носа алая кровь. Она размазывалась по обнажённому мужскому плечу, стекала по спине, капала на простыню, но Лука не позволял ей отстраняться.       – Я виновата… – пробормотала она, будучи не в состоянии даже моргнуть. – Он сказал, что я виновата…       – Нет… Нет! – отчаянно спорил с ней муж. – Думай о хорошем. Пожалуйста, слышишь? О чём угодно, только о хорошем. Как мы будем и дальше просыпаться в одной постели до конца наших дней. Можно здесь, а нет – так вернёмся домой или… А куда ты хочешь? Маринетт… Мари, родная… Не молчи.       – Я…        Она снова всхлипнула и растёрла кровь ладонью. Ей бы хотелось следовать за любимым голосом, но, увы, разум заставлял заново проживать только что увиденный сон.

***

      Опираться на правую ногу было больно. Сквозь пыль и грязь взгляд разобрал рваную рану на голени, но Маринетт лишь стиснула зубы и, прихрамывая, двинулась вперёд – туда, где в десятке метров от неё злобно ухмылялся враг. Бражник. Его кожа бликовала красным, а в глазах застыл заведомо мёртвый лёд. И как убить того, кто давным-давно умер от собственной жестокости и больше не имел морального права называться человеком?       – Ненавижу тебя, – прошептала Маринетт и следом сорвалась на крик. – Ненавижу! Ненавижу!       Тот ненавистный ей нечеловек победоносно ухмылялся, вытягивая губы в едва заметные линии и обнажая ряд белоснежных зубов. Но чудовищно мало было просто стереть с его зверского лица напускное самодовольство. Хотелось закрыть эти глаза навечно. Ярость, бурлящая в крови, на раз превратила хрупкую раненную девушку без намёка на магические сверхспособности в оружие, несущее смерть.       – Ненавижу, – хрипела она, когда неслась вперёд.       Где-то позади остался Лука Куффен, шансы которого выжить в этой мясорубке, как казалось, ушли в минус. Перед глазами стояло его окровавленное плечо, бледное лицо, обезображенное порезами, ссадинами и гематомами, да широкая грудь, что больше не вздымалась.       – Ненавижу! – Маринетт вновь сорвалась на крик.       Времени на подготовку и обдумывание плана действий решительно не было. Её враг медленно пятился, но не от испуга вовсе. Ну какую угрозу могла представлять эта безумица с пустыми руками?! Он её дразнил, игрался, словно его маниакальная натура испытывала от такого садизма особое удовольствие. Он заманивал её саму не иначе как на верную смерть. Маринетт бы предпочла разделить эту жуткую участь с ним, чем принять в одиночестве.       Последний прыжок вышел мощным. С трудом верилось, что её уровень физической подготовки благоволил столь смелым выкрутасам, но адреналин ещё и не на такое способен. До цели оставалось всего ничего – жалкий метр, и ненависть вскипела с новой силой. Задушить, выдавить глаза, вырвать язык, вспороть ногтями горло и заставить захлебнуться собственной кровью в отместку за загубленные жизни… Казалось, она была способна на всё, будто и сама на исходе битвы растеряла человечность.       Страх больше не наступал на пятки и не заставлял руки дрожать. Глаза закрылись, но вовсе не от ужаса. Невыносимо было видеть эту мерзкую ухмылку твари, что уже смаковала победу.       Маринетт набрала полную грудь воздуха, зажмурилась посильнее и оттолкнулась от земли, рассчитывая сомкнуть руки на шее врага, но… в то же мгновение чьи-то чужие руки подхватили её в воздух и потащили от места побоища прочь.       Вынужденное перемещение вышло недолгим, и довольно скоро Маринетт прислонилась спиной к чему-то шершавому, что при рассмотрении оказалось стеной наполовину уцелевшего здания, и лицезрела перед собой знакомое лицо, спрятанное под глубоким фиолетовым капюшоном.       – Фел…        – Чш-ш-ш, – шикнул он, прислоняя палец к её губам. – Ты что тут вытворяешь?!       – Он… Он…       – Да, знаю, убить его мало, – опередил её сумбурные мысли Феликс. – Но не голыми же руками! Одумайся!       Картинки с павшими героями замелькали перед глазами. Отчего-то сейчас думалось, что она обязана была их сберечь, но свою миссию тотально провалила.       – Это моя война. Я должна…       – Знаю! – Феликс снова бесцеремонно её перебил. – Поэтому вот. Держи.       Он вложил в её руки гигантские ножницы, лезвия которых угрожающе сверкали сталью и явно были идеально заточены. Умом Маринетт понимала, что предмет явно принадлежал миру магии, но раз это волшебство, то почему было не наколдовать что-то более банальное. Нож, пистолет… Что-то, чем она смогла бы воспользоваться по назначению, а не гадать, как применить в заведомо проигрышной ситуации.       – Что это? – она просунула пальцы в металлическое кольцо и вопросительно взглянула на Феликса. – И откуда?       – Каприкид создал.       От краткого пояснения и озвученного имени понятнее не стало, и Маринетт осталось только посильнее сжать загадочный предмет в руках. Лежали ножницы на удивление легко.       – Он художник. Он так видит.        – У нас есть время на шутки?       Но ни злиться, ни обижаться, ни дальше пытать Феликса расспросами уже не приходилось. Пазл сошёлся. Неизвестный художник Каприкид прекрасно уловил суть души Маринетт и создал для неё идеальное оружие, замаскировав его под предмет, который она привыкла держать в руках ежедневно. Этакая швея-убийца. Модельер, несущий смерть. Борец за справедливость, уподобившийся низости противника.       Но к чертям мораль! Где-то здесь, среди обломков и чужих тел, лежал Лука и погибшие друзья, которые не заслужили такой зверской смерти. Маринетт подскочила на ноги и ринулась в свой последний бой, выставив остриё обретённого оружия перед собой.       – Помни, кто ты! – донеслось ей вслед.       Бражник ждал её на прежнем месте, словно его потешали её потуги усилить способности и обрести новые силы. Но не было больше нужды в магии. Вперёд толкала жажда мести, что захлёстывалась горьким отчаянием.       Ноги снова застыли в метре от цели. Да что за непреодолимый рубеж?! Мысли, сейчас совершенно ненужные, неуместные, отвлекающие, мельтешили в голове и сбивали с толку.       «Помни, кто ты», – повторил за Феликсом внутренний голос.       Кто… Кто?..        – Я не…       Ножницы в руках задрожали, и пришлось ухватиться за них двумя руками. Она желала мужчине, что в открытую насмехался над её робостью, смерти, но не могла занести руку. Она хотела стереть его в пыль, но не желала тонуть в чужой крови. От столь тяжкого греха потом вовек не отмыться.        – Что, убьёшь меня? – рявкнул Бражник, не переставая скалиться. – Вот этим?! Как иронично!        Он расхохотался в голос, и стало жутко до мурашек. Никого она не убьёт, а ярость… уляжется потихоньку, выйдет с солёной влагой, когда она будет денно и нощно оплакивать тех, кто не выстоял. Не вернуть их. Не отмотать время, не починить сломанное, не вдохнуть жизнь в тех, кто её утратил…       Бражник сделал решительный шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Руки продолжали дрожать, но ножниц не опускали. Неестественно длинное лезвие упиралось ровно в грудь и, казалось, даже процарапало плотную фиолетовую ткань пиджака.        «Помни, кто ты», – снова зазвучало в голове.       Точно мантра. Но показалось, что напутствующий голос принадлежал не Феликсу вовсе, а… Луке?..        – Исчезни, слабачка! Ты недостойна даже дышать одним воздухом со мной! – процедил сквозь зубы Бражник.       А он… просто был недостоин дышать. Маринетт с трудом сдерживалась, чтобы не закричать от бессилия и невозможности принять самое сложное решение в своей жизни. Да, ему место в аду, куда она имела все шансы его отправить, но… друзей не вернуть. Вонзи она в его прогнившую плоть лезвия, вместо светлой памяти о прекрасных людях получила бы плиту вины на хрупкие плечи.       Пальцы от напряжения хрустнули. Каждый мускул, каждый нерв натянулся едва не до звона, а дальше… всё как в тумане.       Маринетт успела разве что растерянно хлопнуть ресницами, когда ещё недавно смеявшийся враг совершенно нелепо завалился вперёд. Она вскрикнула и полетела назад под тяжестью чужого тела. Спина заныла от жёсткого удара об асфальт, но это был такой пустяк по сравнению с увиденным.       Из груди Бражника, кое-как скинутого на землю рядом, торчали ручки ножниц. Лезвия по самый винт, который их соединял, вогнались в тело, не оставив мужчине ни единого шанса. Руки, перепачканные кровью, уже не просто мелко тряслись от неуверенности, а ходили ходуном от осознания, что случилось непоправимое.       – Я… – Маринетт попыталась двинуться назад, но спиной налетела на преграду. – Убила его… Я убила…        Густой туман ещё накрывал руины Парижа, хоть и слабел потихоньку. Что-то где-то ещё взрывалось и продолжало гореть. Выли сирены. Совсем редко, но громко вскрикивали люди, а Маринетт уже мало что понимала. Пока мозг пребывал в отключке, руки перестали дрожать и теперь слаженно выполняли действия, которые были словно заранее запрограммированы. Пальцы потянулись к вороту и сорвали брошку с острыми серебристыми выступами. Взгляд успел зацепиться за медленно тающий облик злодея. Зловещая вычурность исчезла, уступая место вполне привычной взгляду классике, на удивление, хорошо знакомой.       – Вот и всё…       Поле зрения постепенно сужалось, и вскоре не осталось ничего кроме бездонной чёрной пустоты.

***

      Мир померк, и Маринетт вновь очнулась на руках Луки, готовая разрыдаться. Сон развеялся, воспоминания о нём стихли, но перед глазами так и стояло мёртвое лицо человека, которого ныне она знала лишь по фотоснимкам и портрету в доме своего мучителя.        – Тише, родная, – Лука не прекращал гладить её по волосам и спине. – Тише.        Кровь с её лица он вытер единственным, что попалось под руку, – рукавом своей рубашки.       – Не отстирается ведь, – она с досадой оглядела жутковатые на вид тёмные разводы на новой вещи.       – Да и наплевать!        Маринетт выпрямилась, но Лука своих рук не убрал и отодвинуться слишком далеко не позволял. В его глазах плескалась тревога, которую он старательно скрывал за показным спокойствием. Он пытался смотреть прямо и дышать глубоко, но нервно дёргавшийся уголок рта выдавал его. Маринетт бесконтрольно потянулась к нему кончиками пальцев и тут же пожалела. На коже меж шрамов остались кровавые полоски.        – Ты всё знал, да?        Она попыталась убрать кровь, но сделала только хуже и, не видя сопротивления, обхватила щеку мужа ладонью целиком. Ответом стал едва заметный кивок.       – Давай тебя умоем, – проговорил Лука, не торопясь вдаваться в подробности.       Маринетт не знала, что хуже – томиться в неведении или снова окунуться в снизошедший на неё кошмар, и не шевелилась, поэтому Лука взял на себя смелость решить за неё. Крепкие руки потянули её вверх, помогая подняться с постели, и обхватили за талию, поддерживая на пути в ванную. Голова кружилась, руки почти не слушались, колени подкашивались, и стало ясно, что самостоятельно Маринетт о себе позаботиться никак не сможет. Ей и не пришлось. Все хлопоты достались Луке.        – Умничка моя, садись, – он помог ей расположиться на краешке ванны. – Вот так.       Глаза закрылись сами собой, и дальше приходилось надеяться только на ощущения. Тёплые пальцы убрали волосы от лица. Губ аккуратно коснулась мягкая влажная ткань, и Маринетт выдохнула. От трогательной заботы Луки, живого и невредимого, стало чуточку легче.       – А теперь чай, – бархатисто проговорил он, промакивая кожу сухим полотенцем. – И не сопротивляйся.       Никаких сил на сопротивление и не осталось, поэтому Маринетт позволила ему проводить себя обратно в спальню. Лука усадил её в подушки, укутал в одеяло, как в кокон, а сам ушёл на кухню. Она подтянула колени к груди, уткнулась в них лбом и плавно втянула воздух. Хотелось плакать, но ни единой, даже самой скудной, слезинки на ресницах не появлялось.       До слуха доносились скрипы дверей кухонных шкафчиков, бренчание чашек, кипение воды в чайнике. Лука колдовал над успокоительным напитком для неё, хотя и сам, судя вчерашнему состоянию после ресторана, нуждался в поддержке ничуть не меньше. Ей хотелось встать, добрести до кухни и помочь мужу, но тело обмякло и отказывалось шевелиться. Осталось лишь ожидать.        – Готово, – отчитался Лука, возвращаясь в комнату.       Над небольшой белой чашкой, заботливо поставленной на блюдце, чтобы держать было удобнее, вился ароматный парок. Пахло жасмином.        – Потихоньку, хорошо?        Лука прислонил фарфоровый краешек чашки к губам Маринетт, и она сделала первый глоток. Горячая жидкость смягчила горло и согрела изнутри.        – Спасибо, – она с благодарностью посмотрела на мужа.       Живой… Ну что за наказание такое – видеть в снах его не случившуюся гибель?       Лука наклонял чашку, она продолжала пить чай и думала о прошлом, что наконец перестало быть для неё тайной. Сквозь занавес из комплиментов проступила неприглядная истина, способная вывернуть сердце наизнанку.       Так вот какой она была. Убийцей… И убила она отнюдь не только злейшего врага горожан, а родного отца Адриана. Так может, она и впрямь получила по заслугам или же... недополучила вовсе?..       – Лука…        Пальцы снова предательски задрожали. Хорошо, что блюдце держал он. Иначе чай расплескался бы, а то и вовсе посуда разлетелась бы на осколки, ударившись о пол.        – Ещё заварю. Хочешь? – он убрал чашку на прикроватный столик.       – Я должна пойти в полицию и во всём сознаться, – проговорила Маринетт, игнорируя предложение.        – Нет, – отрезал Лука.       Она, уничтоженная собственной беспомощностью, уронила голову на его крепкое плечо со шрамом. Не разобрать было, какое из тайных откровений страшило сильнее. Враг, с которым они вели многолетнюю изнурительную борьбу, скрывался под маской вполне добропорядочного парижанина, весьма известного и без преувеличения великого… Безжалостным убийцей сотен невинных оказался… отец одного из лидеров противостояния…        – Адриан… ничего не знает, да?       Маринетт закусила губу. Какими бы паршивыми ни виделись нынешние поступки бывшего напарника, сколько раз он бы ни оступался, он вряд ли заслуживал клейма отродья палача. Его стало... жаль.        – Не о нём сейчас нужно думать, – Лука согрел ладонями её лопатки.       Конечно, не о нём… Его руки не в крови. На его совести не числится ни чья смерть… И чем она лучше самого Бражника? Не она ли утратила рассудок? Не она ли напрочь забыла о главных людских ценностях? Не она ли переступила грань дозволенного?..       – Так вот почему я потеряла память… – с губ внезапно сорвался не всхлип, а короткий смешок. – Я просто сошла с ума! Я убила человека и сошла с ума!       Тишину заполнил истерический смех. Всё отчего-то теперь казалось нелепым и даже абсурдным. Подумать только, она сумасшедшая! У неё просто поехала крыша, а все вокруг тряслись над ней, как над сокровищем, которому нет цены.       – Нет, всё не так, – остался твёрд Лука. – Я был там и видел тебя, вот как сейчас. И помню каждую мелочь.       – Но я убила! – вскрикнула Маринетт. – И не понесла никакого наказания. Разве что… – она задумалась, вспомнив, как мучительно больно было, лёжа переломанной на больничной постели и утыканной капельницами, признавать, что любимого мужа больше нет, – теперь я знаю, в чём мой грех…       – Послушай, – Лука обхватил её щёки и заставил посмотреть ему в глаза. – Тот день был жуткий. В тот день многие остались лишь частью памяти. Что-то рухнуло, что-то сгорело, что-то ушло под воду. Город стал иным, и властям потребовалось приложить немало сил, чтобы всё случившееся засекретить и никогда не вспоминать ни о каких героях, которые ассоциировались бы после той бойни только со смертью. Но! – он напряг пальцы так, что Маринетт даже шевельнуться не могла. – Ты не убивала этого мерзавца. Слышишь? Веришь мне? Ты не убивала!        – Но… – она растерянно захлопала ресницами. – Ножницы… кровь… брошь…       Словами не передать, как бы ей хотелось поверить сейчас в свою непричастность не то что к гибели одной персоны, чьё имя каждый второй парижанин произносил с придыханием, а ко всей этой истории с камнями чудес. Она не понимала смысла битвы, не улавливала ни цели, ни сути, силилась вычленить хоть какие-то разумные доводы, но лишь сильнее нервничала из-за скопища разрозненных мыслей.       Они атаковали? Они защищались? Чего добивался враг? Как отец и сын оказались по разные стороны баррикад? Почему Адриан до сих пор чтил светлую память отца, который с лёгкостью убил бы его, окажись он в неудачное время в неудачном месте? Что вообще за человек такой – этот Габриэль Агрест?       От проницательного Луки смятение супруги не скрылось.       – Он был подонком, – уголок рта предсказуемо дёрнулся, стоило ему углубиться в воспоминания. – Ума не приложу, что им двигало, но уверен, что были и гуманные способы получить своё. Он заслужил тот итог, к которому пришёл. С этим сложно спорить. Но ты не причастна. Когда я очнулся и увидел, как ты несёшься на него. Думал, встану и убью тварь сам. Разорву голыми руками. Сердце вырву из груди. Возьму на себя любой грех, но сохраню твою жизнь. Но как же тяжело давался каждый метр… Как медленно я продвигался… Думал, что живу последнюю минуту и готов был даже сдаться. А потом услышал твой крик и понял, что не имею права на шаг назад. Я убедил себя встать и пообещал сам себе, что если и умру, то только защищая тебя от опасности. Это была не моя смерть. Только ничего сделать не вышло, но… зато я всё видел. Ты не убивала его. Он сам рухнул на лезвие. Или же, – на лице Луки отразилась крепкая задумчивость, – кто-то помог ему. Других вариантов у меня нет.       – Разве это что-то меняет?.. – пересохшими губами прошептала Маринетт.       Нет, услышанное ничуть не уменьшало её вины, но зато подталкивало добывать новые зацепки. Это ей помог кто-то из своих или же Бражника кто-то предал? Проще не становилось ничуть.       – Если всё было так, как ты говоришь, – Маринетт потянулась рукой вперёд и погладила Луку по щеке, стараясь вложить в это движение всю свою ласку, – это не объясняет амнезию.       – Нет, – он медленно опустил веки и открыл глаза только через несколько долгих секунд тишины. – Действительно не объясняет…       – Умоляю, расскажи мне всё. Что произошло? Как я лишилась… всего? Всего, кроме тебя…       Они сидели, не шевелясь, точно боялись спугнуть нечто невидимое, что витало в воздухе и помогало не пасть духом. Они застыли друг напротив друга, как два зеркальных отражения. Лука неотрывно смотрел ровно в глаза Маринетт, и она видела, да что там, она чувствовала и проживала с ним ту всеобъемлющую боль, которую он не выпускал наружу годами. Его грубоватые подушечки дарили тепло её скулам. Её пальцы касались колючей щетины. Его руки, чуть осмелев, двинулись дальше и зарылись в волосах, и Маринетт повторила это движение.       – Лука, – она сглотнула, чувствуя, что в горле невыносимо пересохло, – время правды пришло. Не надо меня больше щадить. Недосказанность теперь делает ещё больнее.       – Что тебе известно о хранителях? – спросил он вместо прямого ответа.       – Адриан хранитель, и он распоряжался камнями чудес, – машинально пробормотала Маринетт.        – Ты знаешь, что случается, когда хранитель складывает полномочия и передаёт шкатулку новому владельцу? Он рассказывал тебе?       Она коротко мотнула головой.        – Он теряет воспоминания, – пояснил Лука. – Это такая защита личностей всех, кому были доверены камни чудес. И я решил, что это хороший шанс избавить тебя от мук… Прости, если я ошибся. Но ты… тогда… – он захлёбывался словами, но продолжал говорить. – Ты была точно не в себе. Вместе мы забрали у оставшихся в живых талисманы, а после я отнёс тебя к Адриану, чтобы он принял шкатулку, а ты… могла жить дальше. Прости… Я правда думал, что отказ станет твоим спасением.       Он замолк, и, как показалось Маринетт, даже дышать старался пореже, а она никак не могла оторвать взгляда от маленькой трещинки на его губе.        – И поэтому десять лет молчал? Хотел меня уберечь?       – Да, родная. Хотел, чтобы это был только мой крест. Ты ни в чём не была виновата, но я понятия не имел, как тебя в этом убедить.        – Ты не понял, – Маринетт задрожала. – Я виновата. Я хотела его убить. Выходит, случай всё сделал за меня. Но что это меняет? Ты жил с убийцей.       – Нет. Я жил и продолжаю жить с лучшей девушкой во всём мире.       Маринетт почувствовала, как пальцы Луки, что прежде почти невесомо обхватывали её голову, налились силой. Он сократил расстояние между ними и коснулся её губ своими. Она успела углядеть, как на трещинке, что прежде её заворожила, выступила капелька крови, но поцелуй подарил только сладость.       Увы, этих ласковых касаний оказалось чудовищно мало, чтобы разбавить горечь, что захватила сердце. Теперь Маринетт знала всё. И кто был хранителем, и кто послал друзей на верную смерть. А она все эти годы даже не чтила толком их память. Адриан и тот пересматривал фотографии, а ей оказалось проще жить, воспринимая чужие смерти не как личную драму, а как сухую статистику. Пришло не только время правды. Настала пора заглянуть в глаза страху.       – Давай съездим на кладбище, – Маринетт прислонилась подбородком к плечу Луки. – Я хочу… помнить, что у меня были друзья и союзники.        С рассветом они отправились в путь. Сборы взял на себя Лука, пока Маринетт пыталась настроиться морально на не самое приятное, но нужное сейчас времяпрепровождение. Такси высадило их у кладбищенских ворот, и они двинулись вперёд, щурясь от мелкого моросящего дождя. Маринетт не слишком понимала, куда идёт. Её вёл муж, явно бывавший тут прежде.       – Думаю, ты захочешь побыть здесь, – тихо сказал он, указав на надгробие, которое Маринетт уже доводилось видеть.       Алья Сезар… Так гласили буквы. Могила была ухоженной: скамеечка чистой, кованая ограда свежевыкрашенной в чёрный. Кто-то заботливо оставил здесь охапку белоснежных роз, и Маринетт робко опустила рядом пионы, которые они купили по дороге сюда. Ей вспомнились битком набитые фотоальбомы, которые показывала мамы уже после переезда в Кассис. Эта рыжеволосая смуглая девушка, на лице которой не гасла улыбка, украшала своим присутствием почти каждый кадр. Теперь перед глазами стояли страшные картинки, на которых Бражник пытал Лисицу, а не добившись своего, бросил её на верную смерть. И сердце грызла вина.       – Я хочу поговорить с ней.       Маринетт смахнула капли со скамейки и села, чуть сгорбив плечи. Лука будто заранее знал, что она пожелает провести здесь время, и подготовился. Пошуршав рюкзаком, он вложил в её руки термос и поплотнее затянул шарф.       – Тут какао. Пригодится, если продрогнешь. А я буду рядом, – он ободряюще погладил её по спине и кивнул в сторону ближайшей аллеи. – Вон там. Зови, если что… И… прости меня, ещё раз. Я, как мог, старался беречь тебя от этой боли.       – Лука, – она сжала его ладонь. – Я справлюсь. Потому что у меня есть ты.        Он оставил её в одиночестве, напоследок ещё раз проверив, не задувает ли ветер под шарф, и поцеловав в лоб.       Заговорила Маринетт не сразу. Сначала она пыталась выровнять дыхание, что от волнения нещадно сбивалось, потом бесцельно рассматривала голые ветви деревьев вдалеке, дальше подобралась к надгробию ближе и водила пальчиком по следам дождя, соединяя их в ручейки.       – Ну, здравствуй, Алья… Я шла к тебе почти одиннадцать лет… Ужасно.       Глаза увлажнились, и по щекам кроме ледяных струй дождя побежали горячие слёзы.       – Мама пыталась рассказать мне о тебе, а я, как последняя дура, сочла это всё неважным и бессмысленным. Ну конечно! Зачем оплакивать человека, которого ты не помнишь?        Маринетт судорожно втянула холодный воздух ртом, потёрла лицо да так и застыла, обхватив щёки ладонями. Новые слёзы обжигали пальцы.       – Я хочу помнить! Я хочу знать, какими мы были. Ты… наверное постоянно меня прикрывала, когда я опаздывала, и выручала, если я теряла ручки или тетрадки. Я до сих пор всё теряю и вечно прибегаю в последнюю минуту… Ты как вторая мама для меня была, так ведь? Ну... мне так кажется.       Она обернулась и мельком оглядела аллею, где должен был дожидаться её Лука. Губы тронула тень улыбки, когда сквозь пелену слёз и завесу мороси проступил его силуэт.        – Ты ведь знала, что он замечательный, да? Может, даже подталкивала меня к нему, а я, глупая такая, ничего не видела дальше собственного носа… Алья-Алья… Как мне сейчас нужна подруга… Что за путь такой… Почему мне с тобой повезло, а тебе со мной – нет?        Горячее какао из термоса помогало держаться, иначе Маринетт уже давно бы стучала зубами от жуткого холода. Слов не осталось. Она беззвучно роняла слёзы и мысленно обещала себе приходить сюда чаще и говорить-говорить-говорить, хоть и понимала, что никогда не нагонит упущенного.       Дождь усилился, словно пытаясь прогнать с кладбища и прекратить эту запоздалую скорбь. Маринетт почувствовала, что пальто безбожно промокло, и пожалела, что не догадалась захватить зонт. Зарабатывать простуду в довесок к общим несчастьям не хотелось, и она, погладив пальцами выгравированное имя, отправилась к Луке.       Но аллея, где он бродил в ожидании, опустела. Мужа она нашла возле другой могилы, тоже ухоженной и явно дорогой для кого-то. И для него самого в том числе. Здесь не серел блёклый гранит – надгробие искусно выполнили из белого мрамора, и поэтому тут было будто бы светлее чем на остальных участках кладбища. Не говоря ни слова, Маринетт обняла любимого со спины и протянула ему термос. Он покорно сделал несколько глотков и накрыл её ладони своими. Взгляд зацепился за маленькую фигурку единорога с красочной гривой. Странный выбор для того, чтобы чтить память, но непростые вопросы так и не сорвались с губ. Лука сам заговорил.       – Она их любила, – он указал на статуэтку. – Роуз… Такая светлая… Они с Джулекой могли быть счастливы. Очевидцы говорили, что она помогла спастись очень многим, а сама не выжила. Её даже опознали с трудом после взрыва.        Маринетт не смела пошевелиться. Скольких ещё она отправила на тот свет, вручив талисман? Сколько нитей жизни оборвала? Невольно вспомнился образ девчонки в бело-розовом костюме, что смело вбежала в здание вокзала. И не вернулась.       – Атропос, – проговорила Маринетт, вспомнив легенду о мойрах и сегодняшний сон.       – Атропос не отбирает жизнь по своей прихоти. Она лишь исполняет волю судьбы, – проговорил Лука, притянув её ладонь к лицу, чтобы поцеловать. – Поехали домой. Ты вся промокла.