Часть 3

***

Надежда — коварный и пьянящий яд. Несколько часов, которые слились в одну серую, мучительную массу, Эмили потратила на веревки. Она работала над узлом на правом запястье, стирая кожу в кровь, игнорируя боль, ведомая лишь одним первобытным инстинктом — выжить. И у неё получилось. Петля ослабла. Дрожащими, искалеченными пальцами она освободила одну руку, затем другую. На мгновение она замерла, прислушиваясь к тишине наверху. Ни звука. Ноги всё ещё были связаны, но это была решаемая проблема. Не теряя ни секунды, она бросилась к двери, прыгая неуклюже, как подстреленная птица. Сердце колотилось о рёбра, грозя проломить их. Дверь. Дверь была её единственной мыслью, единственным светом в этом промозглом аду. Она уже коснулась холодной, ржавой ручки, когда за спиной раздался тихий, ленивый щелчок. Звук зажигалки. Она обернулась. В дальнем углу подвала, в тени, которую она по своей глупости сочла пустой, сидел Адам. Маленькое пламя освещало его лицо снизу, превращая его в демоническую маску с глубокими провалами глазниц и хищной улыбкой. Он сидел на перевёрнутом ящике, абсолютно неподвижно, и просто наблюдал. — Я начал было думать, что ты сдалась, — его голос был обманчиво спокоен, почти разочарован. — А ты, оказывается, боец. Это похвально. И очень, очень глупо. Паника ледяной волной захлестнула её. Он позволил ей это сделать. Он наблюдал, как она борется, как верит в свой шанс, давая этой надежде расцвести лишь для того, чтобы с наслаждением вырвать её с корнем. Он медленно поднялся и двинулся к ней. Она попятилась, споткнулась о собственные связанные ноги и рухнула на бетонный пол. Он навис над ней, огромный, как грозовая туча. — Ты думала, я не замечу? — прошептал он, присаживаясь на корточки рядом с её лицом. — Ты думала, стены здесь тонкие и кто-то услышит твой жалкий писк? Каждый твой вдох, Эмили. Я слышу каждый твой вдох. Он схватил её за волосы, рывком заставив посмотреть на него. А затем ударил. Это был не просто шлепок. Это был хлесткий, выверенный удар открытой ладонью по лицу, от которого в глазах взорвались звёзды, а в ушах зазвенело. Боль была острой, унизительной. Он не бил, чтобы покалечить. Он наказывал. Как наказывают непослушное животное. — Ты думала, что можешь уйти от меня? — прорычал он, и в его голосе уже не было спокойствия, только холодная, контролируемая ярость. Он перевернул её на живот, безжалостно прижав к полу. И ударил снова. На этот раз по ягодице. Удар был оглушающим, он пронзил тонкую ткань платья и впился в плоть, заставив её вскрикнуть. Кожа мгновенно вспыхнула огнём. Смесь боли и жгучего, всепоглощающего стыда заставила её содрогнуться. — Отвечай мне! — потребовал он, и следующий удар был ещё сильнее, выбивая из её лёгких воздух и превращая крик в сдавленный хрип. Слёзы хлынули из глаз, смешиваясь с грязью и пылью на полу. Она дёргалась под ним, но его колено, упиравшееся в поясницу, не давало ей сдвинуться с места. Каждый удар был как раскалённое клеймо, выжигающее на её теле его право собственности. Когда её крики перешли в беззвучные рыдания, он остановился. Тяжёлое дыхание обжигало её шею. Медленно, с садистской нежностью, он наклонился, и его язык, грубый и влажный, прошёлся по её щеке, собирая солёную влагу. Он не целовал — он пробовал на вкус её отчаяние. — Вот так, — прошептал он ей на ухо. — Вот так ты плачешь, когда понимаешь, что выхода нет. Это было лишь начало. Напоминание о правилах. А теперь… награда за старание. Он отстранился, поднялся на ноги. Эмили лежала, разбитая и опустошённая, чувствуя себя предательницей собственного тела, которое горело и трепетало от пережитого шока. Он же, не торопясь, расстегнул ремень на брюках. Звук вытягиваемой из петель кожи был громче любого крика. Его твёрдая, набухшая плоть была не просто демонстрацией силы, а приговором. Его глаза пожирали её униженную, распростёртую на полу фигуру. — Я хочу, чтобы ты это почувствовала, — его голос стал низким, хриплым от желания. — Чтобы ты почувствовала, как я вторгаюсь в тебя. Как я забираю последнее, что ты считала своим. Он грубо раздвинул её ноги. Тепло его кожи у входа в её лоно заставило её инстинктивно сжаться. — Не двигайся, — приказал он, и это была не просьба, а обещание боли. — Будет больно. Но ты выдержишь. Ты создана, чтобы выдерживать. Он не стал её подготавливать. Он приставил головку своего члена к её сухому, сжавшемуся от ужаса входу и надавил. Тупая, распирающая боль заставила её закричать. Он вошёл лишь на дюйм, остановился, давая ей в полной мере ощутить разрыв. — Чувствуешь? — его шёпот был звериным, торжествующим. — Чувствуешь, как я ломаю тебя изнутри? Её тело билось в агонии, инстинктивно пытаясь вытолкнуть его, но он был непоколебим, как скала. Он знал, что она боится, что её разум молит о пощаде. Но он также чувствовал, как под давлением боли и унижения её тело начинает предательски увлажняться. Медленно, дюйм за дюймом, он начал входить в неё. Каждый толчок был новой волной разрывающей боли. — Ах! — её крик был полон отчаяния, когда он вошёл до самого основания. Преграда между ними рухнула, и вместе с ней рухнуло и её последнее чувство собственного «я». Он замер, наслаждаясь моментом её полного покорения. — Вот так, Эмили, — выдохнул он, начиная двигаться — медленно, глубоко, безжалостно. — Теперь ты моя. Каждой своей клеткой. Каждым своим стоном. Моя.