- 2 -

      Просыпаться с рассветом входит в привычку.       Не то чтобы дурную и вряд ли полезную, особенно если учесть, что на высоте восьми десятков этажей солнце летом прогоняет сумерки уже около пяти утра. Нормальные люди, если уж выбирают себе вместо комнаты стеклянный куб с видом на Манхэттен и пытаются там спать, просят местную Сири на стероидах подключить тонировку окон или хотя бы вешают блэкаут-шторы. Но нормальные люди и не делают в комнатах полностью зеркальный потолок, думает она, глядя вверх на отражение, мрачно щеголяющее из-под кома волос, у которых корни явно начинают русеть, мешками под глазами в стиле недельного запоя. Нет, если всё, что писали про Старка, хотя бы отчасти правда, то этот заскок вполне понятен — открыл глаза, а над тобой стоп-кадр с такими девушками и в таких количествах, что Brazzers позавидуют. Только кто теперь среди городских легенд отыщет хотя бы крупицу истины, судя по количеству изобретений, громких заявлений и скандалов, Старк жил и спал скорее на лабораторном этаже или вообще в собственном костюме. На лету. Как стриж. Подсказать, где в этой башне в самом деле останавливались и жили те, чьё звучное, весомое имя внезапно грохнулось на них с подачи де Фонтейн, может разве что Сэм Уилсон. Или Бартон. Но Уилсон, видимо, если что и подскажет ей, то только короткий путь на хер, потому что Баки берёт от него звонок с видом очень кислым и выходит из гостиной, как на разборку, вернувшись вообще с таким лицом, будто Валентина решила отбить свои расходы на перекуп через повешенные на каждого из них ипотеки, ну а звонить Бартону она…просто не будет. Даже если именно он мог бы рассказать то единственное, что интересует её в прошлом этой башни.       Рассвет ширится, рассыпает по потолку яркие засветы, блики и полосы, рыже-серой мешаниной лезет в глаза, и рыжего становится всё больше. Солнце просвечивает через шпили и крыши, натыканные внизу иголками в подушку, топит в осмелевших лучах остатки ночи, сумерки тают в нём, как в виски — слишком рано вынутый из морозилки лёд. Елена щурится, глядя на экран телефона, и от слепящих зеркал, и от тихой, ноющей боли внутри, намертво засевшей в сердце, оставшейся там расшатанным ржавым гвоздём: нормальные люди вешают шторы, если слепит, нормальные люди не лепят зеркала на потолок, не умирают сами, если есть искусственный интеллект, способный поднять хоть армию роботизированных костюмов, и спьяну шлют голосовые, за которые стыдно, бывшим или хотя бы начальству, а не погибшей сестре. Той, которая когда-то в детстве, случившемся будто бы и не с ними, вставала раньше солнца и выдумывала уйму историй, чтобы поднять заспанную младшую на тренировку — то она отследила семью енотов, и надо вставать, пока они не ушли в логово, то над ними летит НЛО и вот-вот скроется, то ворона уронила им в сад медный доллар, который потом перекочёвывал в общую копилку… Потом, когда даже засыпать их приучили по свистку, рассветы она возненавидела, потому что, как ни мечтала, ни молилась, ни ревела, солнце всходило, но Наташа больше никогда не пришла.       Когда солнце гаснет, остаётся тусклый, мёртвый белый карлик. Наташа погасла — она осталась, осталась и стыла, плывя по течению, беспомощно злая на себя и мир, посмевший жить взаймы на гибель её сестры. Наташа вспыхнула невыносимо ярко, утерев ей нос в очередной раз, прыгнув из детства через такую дурацкую, такую короткую встречу куда-то далеко в вечность, и за ней снова было не угнаться — хоть и пыталась, залив сосущую пустоту адвилом с водкой, правда, сердобольный сосед нашёл раньше, чем накрыло окончательно. Её вытащили на свет, заставили жить, только темнота внутри никуда не делась, недвижная, неизведанная, манящая, где не было боли, не было стыда, лишь обещание покоя, где память утонула бы с концами, надёжнее, чем в самом крепком градусе. «Наташа больше всего на свете хотела тебя вернуть», — хрипло говорит ей Бартон в бессонных бдениях, хлюпая кровью из разбитого носа, и у него, счастливого семьянина, слезящийся взгляд глубокого старика. «Она хотела, чтобы ты жила», — вот поэтому никогда бы больше Бартона не слышать, не знать этой поганой правды, не думать, что Наташа могла бы сейчас расплачиваться в ближайшем магазине за пиво с лимоном, ходить по этому лету, которое всегда любила, купаться в жаре, жмуря выгоревшие до рыжины ресницы. Хотела, хотела и получила, только вот как с такой жертвой жить, не научила, это не жизнь, это поставленное на паузу злое, беспросветное горе, растянувшийся на год тот самый тёмный час, который никак не сменится рассветом, Наташа всё забрала с собой — и радость, и смех, и краски, истаяв, как блуждающий огонь на болоте. К чёрту такую любовь, под тем огромным деревом ещё хватит места, зачем ты меня спасла? Зачем снова бросила в это никчёмное одиночество? Зачем?! — ощетинившись вопросами, спотыкаясь о них во тьме, как о камни, вслепую, вместо серых глаз сестры она вдруг видит свет в других, ярче прожектора, острее ножа, потому что парень, десять минут назад едва не простреливший себе ногу, единственный не умеющий убивать, смотрит на спецназ Валентины с жарким, гордым почти ликованием и выкупает им свободу — жертвой. Её почти списанную жизнь снова перебивает чужая карта, снова расплачиваются другие, погибни тогда Боб на самом деле, может, хватило бы духу лично выписать себе билет на тот свет, но — не хватает, загадочный парень метеором перечёркивает ночное небо и больную муть внутри, маркером лазера задаёт цель, отчего в душе ворочается странное, почти пьянящее предвкушение чего-то в кои-то веки правильного. И ровно до тех пор, пока она с головой не ныряет в чужую пустоту, протрезветь не выходит — там на самом деле холодно, холодно, как в склепе, до того, что руки, тянущиеся к чужим ладоням, трясёт и обдаёт липким потом, там нет избавления, только тоска и всё усиливающаяся боль, потому что пустота не стирает плохое в тебе, пустота стирает тебя в плохом. Когда солнце гаснет, остаётся белый карлик; когда звезда взрывается, остаётся чёрная дыра, а если взорвутся тысячи солнц, какого результата, мать её, ожидала де Фонтейн и её команда двинутых учёных и не менее двинутых пиарщиков? Ярче Наташи сиять не дано никому в этом долбаном мире, в самой Елене уже нет ни жара, ни топлива, но, как сестра когда-то, запалить всё, что осталось, потому что свой выбор сделала, она всё ещё может. «Я с тобой», — слова жгут губы, мысли, душу, пальцы стискивают его ледяные плечи, гася конвульсии, мокрая щека жмётся к волосам — если в этой черноте больше нечему гореть, даже она сгодится, хотя бы однажды успев, хотя бы его поймав за руку над голодной пропастью…       Солнце настолько явно щекочет нос, что тянет чихнуть. На экране под огромным циферблатом «5:53» выскакивает уведомление: «Доброе утро». И вдогонку ещё одно, почти одновременно набранное: «Ты просто уже десять минут в сети, если вдруг точно не спишь, здесь в разгаре первый завтрак». И запоздалое смазанное фото кучи чеснока и куска спины Алексея в жутком красном фартуке.       Может, сестра и вправду теперь ею гордится, думает Елена, садясь на кровати, задержав взгляд на рыжем сияющем диске, неспешно взбирающемся в небеса. И криво улыбается солнцу, даже если пока ещё больно, впервые за очень долгое время.