- 3 -

      От пронзительного визга в ушах звенит так, что одно, кажется, закладывает.       И при этом верещит не сработавшая пожарная сирена, не будильник, не звонок телефона, а бесстыжий зверь — Елена, выдрав голову через ворот серой футболки, сменившей пижамную, пристально смотрит на своё чудище со всем доступным разбуженному рано человеку недовольством, но тому её фирменный взгляд, видимо, побоку. Огурец, перевернувший поилку, не менее возмущённо блестит маслинами чёрных глаз и явно матом излагает, что его положенная сенная диета не устраивает от слова «совсем». Глядя на кормушку с зерном, также поверженную этим поросёнком, Елена мрачно гипнотизирует гордо набросанное посреди светлого овса дерьмо: — Ты в курсе, что ты самая бунтарская свинья в этом городе? — нецензурный свист и похрюкивание только выходят на новый виток, но и она не лыком шита. Мало ли что вчера он укроп виноградом заедал, тут не Гоа и не Бали, по щелчку кокосы не падают, — Надо тебе сокамерника завести, — хмыкает она мстительно, водрузив сполоснутую полную поилку на место под нестихающее улюлюканье, — Вот пропылесосит он твою клетку дочиста, будешь знать, как выпендриваться и гадить, где ешь! — впрочем, в холодильнике вроде бы оставался свежий сельдерей, так что вполне можно и принести этому демону очередную жертву.       На подходе к кухне, правда, опять вспоминается пожарная сирена, потому что уже на выходе из лифта в лицо бросается дымная вонь. Горим, сука, с замиранием сердца думает Елена, и кидается по коридору, ломая голову, какого лешего не срабатывают извещатели, это не похоже на уплывший кофе, тут несёт костром по меньшей мере! Только, пока она в несколько прыжков добирается до источника пожара, дым становится всё более…чесночным, и посреди этого кошмара вампиров под весёлый треск и щёлканье гремит довольный голос Алексея: — …парень, не жми лука! Ну куда ты так в неё вцепился, как будто тебе последнюю луковицу в стране продали? Режь давай! — какой тут к чертям сельдерей, глядя на отца, в красном фартуке колдующего над огромной сковородой, где уже в чесноке жарится какой-то грешник, и на шмыгающего носом Боба, солнечно разулыбавшегося ей сквозь едва сдерживаемые слёзы, Елена понимает, что один-то демон наверху остался, но тут она тоже попала на тот ещё бал сатаны. Бал имени «настоящей, мать её, жареной картошки со шкварочками, чтоб ваш Сандерс этот с небес слюни пускал на по-настоящему народную еду!», и, пока прислонившаяся к косяку Белова немо наблюдает за фаер-шоу имени Красного Стража, Боб дёргает головой, заполошно моргая от лука, мотнув собранными в задорный хвост волосами. Вот это номер. Ну чисто бал. Маскарад. Только в пьесе в конце кто-то точно помер, и, зная способности отца к готовке, Елена, дождавшись его запоздалого ликования от появления очередного свидетеля «триумфа», на всякий случай остаётся. А то ведь свидетели и у преступлений бывают, мало ли, больше и надеяться-то не на кого — Барнс разгребает политический бардак, Уокер отправился в родной город к сыну и за вещами, Эйву де Фонтейн сманила к Пимам, тестировать вложения дополнительных средств...              — …гигиена, парень, на кухне и в жизни — первое дело. Вот только представь, я жил с тремя девчонками. С тремя чудеснейшими женщинами всех возрастов! — Алексей моет картофелину настолько яростно, как будто хочет спустить с неё вторую шкуру, но трепаться ему это не мешает нисколько, — И это был настоящий рай, я куковал в раю на земле, за одним только исключением. Есть версии, Боб? — весело горланит он, и Елена мерзенько интересуется, перебивая очередной поток воспоминаний, потому что прекрасно знает, куда они ведут: — Тебе разве не предписали бороться с холестерином на последнем медосмотре? — Чушь собачья, — отмахивается Шостаков, обдав её футболку холодными брызгами, — Я не буду воровать у твоего мальца-Огурца его страшно полезную зелень, авокадо и прочие смузи, тьфу. И да, Боб, ответ — не женская помешанность на фигуре, попытка поделить одну калорию на четверых и прочая хренотень! С этим можно было бороться, — хохочет он, и Елена закатывает глаза и умолкает, отчасти потому, что ей тоже любопытно, что ответит Рейнольдс.       — Ну, э-э…ссоры? — осторожно интересуется тот, заправив выбившуюся из хвоста прядь за ухо, отчего мокрые пятна на груди впиваются в кожу острой, неприятной дрожью чужих воспоминаний. Чтоб оно всё, думает Елена, бесцельно, одномоментно разозлившись не пойми на кого, у неё-то был хотя бы кусок детства со смехом, пережаренной картошкой и совсем не страшными сварами с сестрой — хорошо, что Боб не выдерживает луково-чесночной газовой атаки и оглушительно чихает, не успев заметить полный сожаления взгляд умолкнувшего Шостакова. Она замечает, конечно, но прерывать Алексея, подавать какие-либо знаки передумывает — пока Боб не вспомнил случившегося, незачем подставлять ему прошлую боль, и какая удача, что сейчас отец её понимает в мгновение и без слов. Раз уж в разгаре маскарад, он нацепляет обратно маску шута, как и Елена — маску ехидства, — Нет, парень. Волосы. Чтоб меня, это хуже стихийного бедствия, такое ощущение, что в доме поселилась гигантская трёхцветная кошка, которая только и делала, что линяла! — Ну да, и поэтому ты побрил затылок, но оставил бороду длиннее, чем моя причёска, — поддевает она Шостакова, вытаскивая из холодильной камеры длинное перо сельдерея. — Солнышко, твоя очередная стрижка — дань переменчивому женскому стилю, — парирует отец, усердно мешая потрескивающую картошку, — А моя неизменная, классическая, можно сказать, борода — Ленину!       Боб тихо смеётся, глядя на их картинную перепалку, и в душе несмело теплеет.