- 4 -

      Грузовой лифт, снующий туда-сюда, напоминает ей неутомимую сороку.       Ну или ещё какую-нибудь крылатую вредину, которая строит себе гнездо посреди города, давным-давно превратившего леса и кусты в бетонное лего — только упрямым птицам на всё это плевать, потомки динозавров теперь вьют гнёзда из шипованной проволоки, кусков оцинкованного железа и садовых сеток. Вот и они точно так же лепят посреди огромной полой башни гнёзда из странного, нелепого, дорогого сердцу мусора, слетевшись сюда по прихоти случая и страстного желания Валентины спасти свой худосочный зад. Слетелись — и остались, больше того, кажется ей, почему-то под этими зеркальными потолками, в этих полупустых холлах начинает отпускать хватка того не дома — так, жилья, одного из многих, последней точки в морзянке, где уснуть без стакана или бутылки не выходило, где за дверью поджидало голодное одиночество, готовое впиться в горло солёными клыками. Где последним клочком жизни оставалась собачья лежанка, которую Белова не могла малодушно отнести в приют, держа на глазах напоминание о преданной подруге — Фанни она отдала в семью Аны, когда поняла, что попросту надеется не вернуться с одной из миссий. Жизнь казалась тогда долгим, бесцельным заплывом по мутной реке с камнем на шее, и, может, одним из немногих хороших дел, единичных просветлений как раз и было расставание со своей прекрасной девочкой, потому что Фанни не должна была захлёбываться этой горечью вместе с ней, не должна была терпеливо ждать прогулок за закрытой дверью ванны, не должна была видеть зоонянь чаще, чем так называемую хозяйку. Наташа на их последней встрече в ответ на выпаленное желание завести собаку опешила, сверкнула беззащитной улыбкой в серых глазах — сотрудница маленького частного приюта была чем-то похожа на неё, рыжая, статная, только нос проколот, и поэтому Елена выбрала именно из её подопечных, будто бы, если не сбылась Наташа, пусть сбудется хотя бы высказанная ей мечта, и станет легче. Не стало. Не стало — и не становилось, она просто засунула под удавку собственного камня ещё и собачью шею, как последняя сволочь, хорошо, что хотя бы невинную душу от себя успела освободить.       Тем более, что Ана шлёт фото с хохочущей дочкой и Фанни, которая не разучилась, оказывается, улыбаться до самых ушей, и со снимков лучится теплом, и мятой травой, и сахарной ватой, и всем этим вот пронзительно-детски-радостным. Значит, хоть что-то было правильно. Поэтому Елена, зная, что теперь у пушистой девахи всё лучше некуда, не то что лежанка — целый этаж под отдых и газон с альпийскими горками, относит даже не успевшую продавиться подстилку, осыпающуюся золотой шерстью, ближайшим волонтёрам, и забирает со старого места жительства только фото мнимой семьи и вываленную в спортивную сумку полку одёжного барахла. Больше ничего, потому что, пусть и звучит нелепо, можно считать, с последней миссии она не вернулась. Вернулся кто-то другой. Кто-то без камня на шее, кто-то, кто впервые за долгое, очень долгое время чувствует в лёгких воздух, а не гарь и пепел. Хотя сейчас, возможно, в воздухе порядочная такая примесь пыли, потому что из лифта вспотевшие грузчики тащат, отдуваясь из-за всех сил, спортивную снарягу, на которой, можно подумать, будет тренироваться олимпийская сборная — жимы, тяги, бицепс-машины, да уж, де Фонтейн для следующей фотосессии точно решила выставить команду Халков, не иначе, хмыкает она про себя, это не гнездо, нет, скорее клетка, огромная такая клетка, куда Валентина с гордостью ставит свежекупленное беговое колесо для толпы своих подопытных. При мысли о главе ЦРУ, облепленной толпой мохнатых колобков в промо-костюмчиках, она давится смехом и отворачивается, чтобы не смущать работяг. Боевые морские свинки — чем не комплимент, видели бы они Огурца, когда тот чует в помещении самый занюханный стебелёк укропа, если не отдать, будет настоящий криминал… Впрочем, сейчас монстр учится терпению, смирению и прочим заповедям праведника, потому что угрозу лишить его полноценного довольствия внезапно выполняют, причём даже не Белова, а Боб.       Елена смотрит на ком золотистой шерсти, замерший за железной сеткой, на торчащую задорными клочками чёлку, из-под которой таращатся обалделые тёмные глаза, на нервно ходящую туда-сюда челюсть. Смотрит долго, молча, вдумчиво, а потом переводит взгляд не на Боба, воинственно вцепившегося в клетку с ещё одним нелегалом, а на Барнса, который совершенно невозмутимо подпирает дверной косяк вибраниумным плечом. Потому что со стороны конгрессмена и глубоко взрослого человека это мелкое свинство, если называть вещи своими именами — она отлучалась на психиатрическое освидетельствование и прочие душеспасительные беседы с его коллегами и любимой питомицей де Фонтейн не для такой вот подставы точно. Походы в торговый центр для «обновления гражданского гардероба» предусматривают по акциям странные волосатые подарки? Купи две пары джоггеров и получи бонусом морскую свинку с шерстью в тон? — …отказались из-за аллергии, но они же от одиночества умирают, я читал, они не могут без сородичей, даже с людьми — всё равно что в тюрьме! — и от взъерошенного Боба, его запальчивых слов на какой-то обрывок мига пышет той самой мощью мифических солнц. Барнс пытку гляделками выдерживает, бессовестно и загадочно щурит выцветшую синеву глаз, и Елена, спасовав, поборов желание ущипнуть себя за висок, снова утыкается взглядом в испуганный комок — лучше туда, в глазах у Боба до того неприкрытый вызов и жар правоты, что по рёбрам, как по задетым прутьям клетки, бежит тонкий ехидный перезвон… — О, Господи, — раздаётся сзади так остолбенело, что, только прочистив горло, Уокер запоздало разбавляет умиление в голосе злорадством, — Вы что, организовали Корнишону подружку? Настолько противники здорового питания, что всю клетчатку под ноль решили извести? — Я не говорил, что это девочка, — Елена в ответ на ершистый голос Рейнольдса, который собрался защищать своё новопритащенное нечто от всего на свете, как адвокат-фанатик, закатывает глаза, Барнс усмехается, отлепившись от двери и водрузив здоровой рукой на тумбу найковские пакеты. — Так тут и без слов всё понятно, что девчонка, — Уокер красноречиво тычет широкой ладонью в сторону клетки. — Блондинка! Между прочим, одно лицо, — хмыкает он довольно, косясь на Белову, только она не успевает сказать, где видела эти недостендаперские шуточки, потому что тот складывается почти вдвое, наклонившись к зверьку, и в рыжей щетине теряется кривая, но искренняя улыбка. — У младшей сестры…моего друга как раз была такая. Умные зверюги, а так и не скажешь, и памятливые! Один раз угостил салатом, будут визжать, стоит только дверь приоткрыть, она свою Таффи в мяч играть обучила в обмен на салат, сам видел… — конечно, через секунду он захлопнет ненароком распахнувшуюся дверь в прошлое и снова нацепит выражение «я-самый-титулованный-говнюк-этой-башни», но ущерб уже нанесён, поздно, и Боб даже разрешит ему нести клетку наверх под рассказы, как морские свинки громко топают по ночам и бурно выясняют отношения.       — Что бы ты ни сказала сейчас, это официально утверждённая часть терапии, — Барнс напоминает о себе репликой через плечо и громким хрустом пакета, и Елене, чующей даже со спины, что он улыбается едва ли не шире Уокера, смертельно охота послать его на хер. По-русски. Но вместо этого она встаёт и мстительно заявляет, что вольер в два уровня с гамаками пусть оборудуют ручками в гостиной самостоятельно, сено тоже могут косить сами, могут хоть вручную заготавливать травинка к травинке. И нет, она не ревнует своё чудовище ко внезапно устроившейся личной жизни.       Подружку с подачи Джона официально называют Кукурузой. Потому что «Боб, Белова, Корнишон, Кукуруза, ну вы поняли?» — и то, что притянуто даже не за уши, а за длинный мудацкий язык, никого не смущает. И после этого отговорить Алексея от идеи обустроить целый гарем грызунов в их внеплановом реалити-шоу куда сложнее, чем остановить на полном ходу грузовик, никого при этом не переломав: — Слушай, вообще-то, это ты начала с Огурцом! Потом Боб проникся, ну так а мы чем хуже? Где две, там и три, где три, там и шесть — ты только представь, какой это потенциал! Собственная страница в инстаграме, в тиктоках всяких, собственный логотип, мерч, фанаты у каждой зверюшки! Да там на одном только осознанном питании, или как эта эко-вега-хрень называется, можно будет миллионы просмотров делать! — Шостаков, загоревшись идеей, так машет куском картонной трубы, которую не донёс до вольера, что чуть не прилетает Эйве. Старр, тяжело дышащая, распаренная после зала, успевает уклониться, не уходя в фазирование, и насмешливо сужает светлые глаза: — О да, особенно если дать подходящее название. «Мстители» заняты, с «Новыми Мстителями» тоже всё как-то неоднозначно. «Мини-Мстители»? «Это и есть мой секрет — я постоянно голоден»? — понизив голос и хихикнув, она вскрывает минералку, и по браслету, похожему на фитнес-трекер, пробегает солнечный блик. Обычная безделушка, если не знать, что благодаря ей человек буквально вылез из смирительной рубашки, в которой вынужденно жил десятилетия. После такого, наверное, голышом ходить хочется, наконец дождавшись, что собственное тело перестало тебе мстить, но Старр в тонком зелёном топе, под цвет глаз, и тёмных лосинах. Другая, куда более спокойная, куда более…воплощённая, обуздавшая бесконечную боль, пристегнувшая её тонким поводком — Эйва смеётся, пока Алексей воодушевлённо пытается придумать шестое имя для их «овощной полки», настаивая, что там точно должны быть Кабачок, Капуста и Каперс, и не замечает застывшего в проходе Джона, зато замечает Елена — и сбившийся внезапно шаг, и дёрнувшиеся резко брови, и взгляд, смазанный, как будто агент рыжим затылком не вписался в дверной проём. Подбери челюсть, Уокер, у тебя только что слюни из глаз не капают, можно было бы выпалить влёгкую, правдой бить всегда легко и очень, очень больно, но Белова молчит, устало ковыряя ложкой гущу кофе и думая, что «Кактус» тоже вполне подошёл бы, вон прототип как раз явился.       Потому что какие бы колючие засранцы и их питомцы ни шарахались бы под крышей башни де Фонтейн, отныне это их общий…свинарник.