Барселона. Музыка между строк

Барселона встретила их солнцем и солёным воздухом. В середине марта город уже пах весной, и от этого всё казалось нереальным — как сцена, где каждый участник играет самого себя, но всё равно по сценарию. Кейт шагнула за порог отеля с камерой на плече, в широких джинсах, не забыв солнцезащитные очки. Она любила наблюдать: за тенями, за выражениями лиц, за тем, как свет ложится на кожу. Сейчас она смотрела на него. Лукас стоял чуть поодаль, рядом с Эмилией и Йокубасом. Ветер трепал края его светлой рубашки. Он смеялся — легко, сдержанно, и только губами. Его глаза при этом оставались серьёзными, как будто в них шла совсем другая история. Она снова поймала себя на том, что снимает его. — Ты всегда так — издалека? — услышала рядом. Это был Аланас. Солнечные очки, голос с хрипотцой. — Иногда. Когда не знаю, как подойти. — А он подойдёт, если захочет, — сказал Аланас, не глядя на неё, — но ему нужно время. — Я не прошу. — Но хочешь? Кейт не ответила. Она просто опустила камеру и пошла к делегации. Барселонская пре-пати проходила в клубе, больше похожем на маленький театр. Старые бархатные кресла, сцена в форме полумесяца, отражающий свет потолок. Tommy Cash выступал вторым. Katarsis — шестыми. Кейт успевала снимать всё: лица в зале, кадры за сценой, детали костюмов. Но когда выступал Лукас, она не снимала. Просто смотрела. "Tavo akys" звучала почти тише, чем обычно. Как будто он пел её не залу, а кому-то одному. Голос шёл изнутри, нежный, но сдержанный. Он держал микрофон двумя руками, как будто тот был якорем. Глаза — закрыты. Только в самой последней строчке он их открыл. И взглянул в сторону — прямо на неё. Кейт затаила дыхание. После выступления, за сценой, он подошёл. Неспешно, будто шёл по воде. — Ты всегда смотришь так? — Как? — Будто всё снимаешь даже без камеры. — Может, и снимаю, — ответила она, и неожиданно добавила: — Твоя песня — как будто ты кому-то молишься. Он опустил взгляд. — Может, так и есть. — А кому? Он замолчал. Потом, спустя несколько секунд: — Тому, кто смотрит на меня, даже когда я боюсь смотреть в ответ. Эта фраза задела её. Потому что она чувствовала то же самое. С самых первых репетиций. Они не стали больше говорить. Просто стояли рядом, в узком коридоре между кулисами и гримёрками, где пахло гримом, потом и гелем для волос. Тишина между ними была странно уютной. А позже, ночью, Кейт сидела в холле отеля, монтируя футажи. Наушники, кофе и свет от экрана — её привычная зона комфорта. Он подошёл снова. Уже в худи, с блокнотом в руках. — Ты не спишь? — Работаю. Он кивнул и сел рядом. Не навязывался, просто раскрыл блокнот. Там были строчки — литовские, английские, обрывки фраз, рисунки. Его почерк — почти детский, немного с наклоном. — Пишешь? — Всегда, — сказал он, — иначе теряю смысл. — Что пишешь? Он не ответил сразу. Потом медленно повернул к ней блокнот и показал фразу: "I only feel real when no one is looking." Кейт замерла. Потому что в этом было что-то такое, что откликнулось в ней. — Ты боишься сцены? — Нет. Я боюсь, что на сцене забуду, кто я. — А сейчас? Он посмотрел прямо в неё. Глаза у него были светлые, как перед дождём. — Сейчас... я чувствую себя настоящим. Они сидели в тишине. Кейт не снимала. Лукас не писал. Они просто были рядом. А когда он встал, он не попрощался. Только снова кивнул — то же короткое, неуверенное движение, как в Стокгольме. Но теперь в этом кивке было что-то ещё. Тепло. И оно не отпускало её до утра.