Глава шестая

Четыре дня спустя капитан Уиндем сидел вечером в тёмной крохотной хижине на берегу Лох-Ила, изучая записную книжку с помощью небольшого светильника, висевшего на плетёной стене позади него. Клочок вереска был его сидением, а снаружи лил дождь, но он, в отличие от почти всех остальных, был, по крайней мере, в целости и сохранности, в отличие от недавнего времени, когда он попал под внимание хищной горной мошкары. Было двадцать второе августа, четверг, а с понедельника он следовал всюду за кланом Кэмеронов. Сначала Ардрой и идущие с ним встретились с основной частью клана именно в том месте, где сейчас располагался Кит — Кинлохиле, в верхней части Лох-Ила. Здесь в тот полный событиями понедельник Кит впервые встретился с тем вежливым и изысканным джентльменом, за которым следовал клан Кэмерон — Дональдом Кэмероном из Лохила, девятнадцатый обладатель этого титула. И Лохил оказался так обеспокоен фактом того, что английский командир будет продолжительное время их сопровождать под охраной, даже связанным, если потребуется, поскольку у них не было ни одного места, где они бы могли спокойно его оставить, так что Кита убедили продолжить действие его слова, которое он пытался забрать у Ардроя, до того момента, пока не пройдёт ровно неделя с того дня и часа, когда он был схвачен в Грейт-Глене. Кажется, его тюремщики надеялись, что под конец недели смогут организовать всё необходимое для его опеки. После встречи клан направился в восточную сторону, к берегу, по сложной дороге между близко стоящих скалистых гор, где булыжник сурово в множестве мест пробирался сквозь малочисленные растения, и наконец днём они доехали к месту сбора в Гленфиннане. Хотя к нему очень вежливо относились, и ехал он с комфортом на коне Ардроя, это было кошмарным путешествием для капитана Уиндема. Между рядами Кэмеронов угрюмо маршировали захваченные королевские рекруты, безоружные, как он сам, и даже белый жеребец капитана Скотта был частью процессии — его хотели предложить «Принцу». С таким же успехом, думал англичанин, он мог бы быть пленником и арабов-кочевников. Итак, презрительный, но всё же полузаинтересованный, Кит Уиндем присутствовал при сцене, которую ещё неделю назад едва бы мог выдумать со своим наблюдением, когда на куске ровной земли у начала Лох-Шила, среди дикого и одинокого пейзажа, тысяча горских голосов встречала светловолосого юношу, стоявшего под складками своего знамени, и, казалось, даже воздух вспыхнул от блеска их обнажённых клинков. Это, конечно, было очень романтично и абсурдно, помимо того, что было очевидным восстанием, но нельзя было отрицать, что эти обманывающиеся, лохматые горцы были максимально честны, и даже Лохил, который не был ни лохмат, ни — как казалось наблюдателю — так же обманут… и точно не абсурден. Не находясь под наблюдением или преследованием следующие дни, капитан Уиндем воспользовался возможностью вести частичные заметки в своей записной книжке, и которые теперь он, за неимение лучшего, читал в этой небольшой хижине во влажных сумерках. «Что за армия! Чистое посмешище! — написал он двадцатого августа. — Люди неплохи, высокие парни, особенно Кэмероны — но оружие! Я видел мушкеты со сломанными затворами, мушкеты со сломанными штоками, мушкеты без шомполов и мужчин без мушкетов вообще. Оседланных коней всего явно не больше двадцати, а тягловые лошади довольно малоэффективны в качестве транспорта по таким дорогам. К тому же эта так называемая «армия» состоит из всего двух кланов: Кэмеронов и части Макдональдов — их количество, я полагаю, составляет где-то триста человек». «Сын Претендента, я должен признать, и правда очень привлекательный юноша будто из Бель-Эйра; они все без ума от него. Мой же юный Ахиллес всё так же хорошо воспитан и приятен, как и его вождь. Я никогда не ожидал услышать такой хороший польский, какой демонстрирует Лохил. Ахиллес, если я не ошибаюсь, вполне им восхищается. У вождя есть ещё младший брат, которого они называют Доктором Арчибальдом; с ним мой воин, кажется, тоже в дружеских отношениях». Капитан Уиндем перелистнул к записям последующих двух дней, которые были короче и доходили до сегодняшнего числа. «Двадцать первое августа. Наконец-то покинули это чёртово место, Гленфиннан. Но после преодоления одной мили дорога оказалась настолько плоха, а лошади настолько немногочисленны, что повстанцы были вынуждены оставить двенадцать из двадцати их вертлюжных орудий, и потратить несколько часов несколько часов на закапывание их на болоте. Поскольку общий их маршрут сегодня до местечка под названием Кинлохил был не больше четырёх миль, кажется, пройдёт несколько недель прежде, чем бесштанники достигнут цивилизации». «Двадцать второе августа. Весь день в Кинлохиле. Чудовищный дождь. Видимо, наконец предпринимаются попытки организовать транспорт: собирают все телеги и вагоны. Едва за весь день видел Ю.К.» Но он едва дошёл до последних слов, когда высокая, мокрая фигура без предупреждения появилась в низком дверном проёме, и обладатель дневника впопыхах начал засовывать книжку в карман. Ардрой наклонился, чтоб войти, снял свой берет и потряс им, чтоб сбить капли. Влажность остального его облика, судя по всему, его вовсе не волновала. — Добрый вечер, мистер Кэмерон! Закапывали ещё пушки? — доброжелательно поинтересовался солдат. Ардрой, слегка краснея, не ответил ничего кроме такого же «доброго вечера», но повесил свой берет на гвоздь и начал снимать брошь на плече, чтоб снять плед. Для капитана Уиндема было не большим утешением дразнить этого его «юного Ахиллеса», поскольку Ардрой был крайне сдержан и в характере, и в словах. Или он был таким бесстрастным по природе? Едва ли, потому что Кит был убежден, что он чувствует наконечники стрел, которые он время от времени в него вонзает. Возможно, Ардрой считал, что лучший способ справляться со злобой его пленника это делать вид, что её нет; и действительно, лучнику пришлось признать, что такое поведение скорее сбивало его. За первым дротиком он вонзил второй. — Вам стоит признать, что вам не следовало приводить меня сюда, если вы не хотели, чтоб я узнал о ваших военных распоряжениях — если я могу так назвать эти меры! И даже если бы горец продолжил притворяться, что снятие булавки с пледа полностью занимало его внимание, Кит бы знал, что задел по больному. Он знал, что поведение его было чуть ли не детским, но преследующее его удовольствие было слишком велико. Крупная брошь всё-таки наконец поддалась, и Юэн сухо сказал: — Я рад, что ваше настроение не испорчено погодой, капитан Уиндем. — Напротив, — сказал его пленник радостно, откидываясь на стену хижины с сложенными за головой руками, — я развлекаю себя, пытаясь вспомнить какого-нибудь другого великого полководца, чья кампания бы началась с закапывания большей части артиллерии в болото, но я таковых не нахожу. И всё же, Боже правый, этот план может совершить революцию в тактике боя и даже закончить его сразу же, если будет доведен до логического заключения. Армии будут выходить на поле лишь для того, чтоб закопать свои мушкеты, и возможно, — добавил он ехидно, — что это и есть ваш следующий шаг. Я протестую против того факта, что подобные процедуры не особо им повредят! Юэн выпутался из пледа. — Ваша насмешка над нашим недостатком вооружения вполне естественна, — ответил он с полной невозмутимостью. — Но, возможно, наше плохое состояние не известно нашим врагам. И неужели это не факт для вас, капитан Уиндем, с вашим-то военным опытом, — продолжил он, смотря ему в лицо, — что иногда чашу весов перевешивает то, как мы представляем врага, а не то, каким он на самом деле является? В этот раз краской залился англичанин. Поскольку конкретного упоминания Хай-Бриджа не было, это замечание было так завуалировано, что он мог бы, если бы захотел, сделать вид, что не понял его укола. Но он был слишком горд для этого. — Я заслужил это, — признал он, с трудом вставая на ноги с этими словами. — Я не настолько туп, чтоб притвориться, что не замечаю вашего намёка. То, что вы были вынуждены напомнить мне о позоре, случившемся в прошлую пятницу, только подтверждает, что мои замечания были не самыми лучшими, и я приношу свои извинения. Но оказалось, что извинения его мучителя смутили Юэна Кэмерона ещё больше, чем его нападки. — Мне жаль, что я сказал это, капитан Уиндем! — воскликнул он с такой живостью, что крайне изумила второго. — Мне не следовало насмехаться над вами из-за бедствия, в котором вы не виноваты. Это было даже хуже. — Боже мой, мистер Кэмерон, вы слишком щепетильны, — беспечно сказал Кит. — Но, если вы так считаете — я не говорю, что я так считаю, — мы можем расквитаться по праву. — Ведь всё-таки, — настаивал Юэн, сбрасывая плед, — поскольку лицезреете вы нашу подготовку не по своей воле, вы можете делать из неё какие вам угодно выводы. — Вы, кажется, склонны делать мне одолжения! — ответил Кит с улыбкой. — Тем не менее, я не жалуюсь, и, если судьба однажды изменит наши позиции, и вы попадёте, например, мне в руки, я надеюсь, что могу проявить к вам такое же радушие. Ардрой, снимающий в этот момент палаш, остановился и посмотрел на него довольно пристально в блеклом свечном свете — блеклом, потому что ему все еще приходилось бороться с влажностью дня. — Что ж, значит, вы ожидаете ещё одной нашей встречи, капитан Уиндем? — спросил он спустя секунду. — Я ничего не ожидаю, мистер Кэмерон. Я не волшебник, чтоб предсказывать будущее. И всё же, если опустить тот факт, что мы не сможем спокойно встретиться, будучи врагами, я мог бы поклясться, что мне было бы приятно думать, что мы можем вновь столкнуться, — но, каким-то способом поняв, что юноша, смотрящий на него принял это за простую façon de parler, он добавил, возвращаясь к прежнему шутовскому тону, — У вас нет понятия, насколько это шествие, путь и едва ли напоминающее римское триумфальное, было облегчено для меня таким приятным проводником. Хотя, по правде говоря, в последние двадцать часов ваших появлений было мало — слишком мало. Конечно, выразив свои чувства подобные образом, у него было мало шансов на то, что их посчитают искренними. Действительно, горец слегка по-французски пожал плечами, растянул плед на голом земляном полу и положил возле него палаш. — Вы же не собираетесь спать в этом пледе! — воскликнул Кит, сбитый со своего легкомыслия. — Как, он ведь промок! Возьмите мой плащ: я всё равно пока не отхожу ко сну, он мне не понадобится. Но Юэн мягко отказался, сказав, что это не имело никакого значения, и напротив, мокрый плед сохранял тепло даже лучше. Затем он добавил — и англичанин вдохнул от этой информации, — что некоторые специально на ночь вымачивают их в воде ради этого. Всё, на что он согласился, — горсть вереска на подушку, а затем он лёг, держа палаш рядом с ладонью, запахнулся в складки своего мокрого тартана и уже через пять минут крепко спал. Но Киту, как он уже сказал, спать не хотелось, и спустя какое-то время, не находя себе места, он прошелся к дверному проёму — двери у хижины не было. Добравшись до туда, он убедился в присутствии суровой, закутанной в плед фигуры, стоящей под дождем почти вне его полы зрения — то был неизменный Лахлан, следящий за сном своего господина. Он повернул голову, и Кит увидел, как напряглись его темные черты лица. Но английского офицера нельзя было испугать тем хмурым, своевольно изучающим взглядом, или сырым, облачным пейзажу, и потоками дождя, текущими сквозь сумерки к водам Лох-Ила; хотя перспективы его не радовали. Что же случится с ним завтра, когда действие его слова истечёт? На дальнем конце Лох-Ила к нему примыкало под прямым углом Лох-Линни, а на Лох-Линни был Форт Уильям и весь его законопослушный гарнизон. Завтра силы горцев продолжать свой путь вдоль Лох-Ила, и с каждым шагом он будет ближе к своим друзьям… Через какое-то время он покинул дверной проем и посмотрел вниз на пол, где спящий лежал, упокоив свою голову в вереске, а руку — на палаш. «Кажется, объятья богини сна вполне приятны, — подумал он. — Жаль мне будет расставаться завтра, мой друг — не знаю, почему, черт бы меня побрал, — но едва ли тебе тоже!» Затем он наконец пошёл и лег на свою вересковую постель; там он слушал звуки дождя, которые с самого его детства всегда вызывали худшие воспоминания. Это был мрачный день отцовских похорон, и, хотя ему было пять, он отлично его помнил: дождь, его капли на плюмажах на большой черной карете, увозившей его отца; это был день, когда, спустя несколько лет, его детский разум впервые осознал, что его обожаемой матери было на него плевать, и дождь, его лёгкая пелена. И тот вечер в Лондоне четыре года назад, тот вечер, когда он узнал, какой на самом деле была Лидия Шелмердин. В тот вечер можно было слышать, как он яростно из-за сильного ветра бьётся в окна её будуара каждый раз, когда она делала паузы в своей высокой, испуганной речи, которая всё продолжалась, пока он стоял там, почти ничего не говоря. Роза выскользнула из её собранных напудренных волос, вуаль и веер цвета слоновой кости лежали у её ног… и дождь безжалостно лил, стуча по стеклам. Именно в этот шторм Кит Уиндем и вышел и, выйдя из надушенной комнаты, он уже не обращал внимания на его силу, хотя и промок до нитки; он прошёл весь этот путь под ливнем, чтоб увидеть мужчину, который соблазнил её… нет, которого она соблазнила… и сказать ему в лицо, что Кит рад его победе, что он не будет ссориться с ним из-за неё, даже не будет просить сатисфакции. Дама не стоила того, чтоб за неё сражаться; «не стоит того, чтоб рисковать человеческой жизнью — даже вашей!» Были и свидетели, крайне удивленные таким поведением свидетели. Но ему подумалось, что такой способ справляться с ситуацией более эффективнее, чем обычный, и, быть может, так и было. Он больше ни разу ни увидел ни одного из тех, кто его предал. *** Пока Кит Уиндем ехал завтрашним днём за своим юным Ахиллесом, он продолжал смотреть на Лох-Ил, блестящее и безмятежное сейчас, с водорослями на его гладком берегу, отливающими оранжевым, и огромная гора над Фортом Уильямом в нескольких милях отсюда отражалась в его водах перевернутой, но такой же, как настоящая. Ему бы только добраться до Форта Уильяма! Но Адрой, с которым его до сих пор связывало данное слово, точно проследит за тем, чтоб, по истечении этого обещания за ним каким-то иным образом проследили. «Не побоюсь сказать, он сделает с наименьшими для меня неудобствами, если сможет, — подумал Кит, смотря на высокую, лёгкую фигуру, сидящую спереди него на коне, чьи веселый тартан и каштановые волосы ярко освещало направляющееся на запад солнце. — Он удивительно славный малый… и мы, я подозреваю, никогда не встретимся, — но вновь он подумал: — Но едва ли ему будет не всё равно — тогда какого дьявола мне должно быть иначе?» Затем поток из людей и транспорта начал отходить от озера, направляясь к дому мистера Джона Кэмерона из Фассферна, который стоял в том месте, где долина Суилаг вдавалась в горы; хотя брат Лохила, мещанин, не присоединившийся к принцу, проявил благоразумие и не стал покидать свои владения, чтоб после его не обвиняли в приёме столь компрометирующего гостя. Только на подъезде к калитке Ардрой развернулся в седле, чтоб поговорить со своим пленником, и сказал, что он сделает для него всё, что возможное в плане жилья, если тот не возражает немного подождать. Так что Кит отдал свою лошадь одному из слуг коня и, спешно преодолев свой путь, стал ждать под деревом и обдумывать план. Но, по правде, ничего он придумать не мог, пока не узнал бы, как за ним будут следить далее. Раньше, чем он ожидал, вновь возник его тюремщик и через боковой вход провёл его на самый верх гудящего от волнения дома. — Я подумал, нам подойдёт эта комнатка, — сказал он, открывая дверь небольшой, едва меблированной мансарды, и Кит увидел, что их вещи уже там лежали. — Я не знаю, сколько ещё людей сюда поместится, но здесь по крайней мере одна кровать, — так и правда было, точнее, что-то по типу тюфяка. — Вам лучше сразу заявить на неё свои права, капитан Уиндем, или, даже лучше, я сделаю это за вас, — и, беспокоясь об удобстве своего заключенного, он снял с себя плед и набросил на матрас. — Я приду и заберу вас к ужину — я надеюсь, что он будет. Кит не мог увести взгляд от уходящей фигуры, улыбаясь со смесью усмешки и одобрения. Тем не менее, он не мог позволить своим чувствам препятствовать тому, что было у него на уме. Какой бы ни была причина, Ардрой, кажется, абсолютно забыл, что — Кит посмотрел на часы — через двадцать минут честное слово его пленника истекает, и он сможет уйти… если сможет. Или он из-за какой-то деликатности не упомянул, что будущая смена условий связана с появлением охраны? Англичанин сел на тюфяк и оценил свои шансы. Они почти полностью зависели от того, придёт ли через двадцать минут к его дверям горец или нет. Но Ардрой говорил что-то об ужине. Так пусть небеса затянут этот ужин! Наверное, ему удастся выбраться из мансарды и скрываться, пока не представится возможность убежать позже этим вечером. Однако не было никакого преимущества в том, чтоб ждать наступления ночи (даже если забывчивость Ардроя продлится до этого времени), поскольку ночи были склонны быть обескураживающе светлыми. Нет, в любое время суток самым большим препятствием была его форма… И на этом моменте он осознал, что смотрит на свёрток с седла Юэна Кэмерона, что лежал на одиноком, полусломанном стуле. Но Кит Уиндем был слишком горд, чтоб не следовать строго данному слову. Он едва мог предотвратить появления в своей голове плана побега, хотя общение ещё действовало, но он бы даже пальцем не шевельнул, чтоб осуществить его, пока не наступит назначенный час. Чтоб скоротать время, он решил накидать записку с объяснениями своему конвоиру, и, размышляя, не стоит ли ему её уничтожить не дописывая, он вырвал листок из записной книжки и начал: «Дорогой мистер Кэмерон, Чтоб оправдать мой скрытый уход, я охотно напомню вам, что давал обещания на недельный промежуток времени с того дня и часа, когда вы взяли меня в плен. Через десять минут это обещание истечет, и я верю, что вы не посчитаете нарушением военной чести то, что я планирую в полседьмого попытаться выйти на свободу, не напомнив вам этого факта. Я навсегда сохраню воспоминания о вашем радушном гостеприимстве, и, хотя паломничество последних дней слегка затянулось, оно позволило мне присутствовать во время самого интересного события. Adieu, и простите мне мою надежду на то, что, когда вы попривыкните к военной жизни, вы больше не допустите той оплошности, которой я надеюсь воспользоваться, Ваш покорнейший, смиренный слуга, Капитан Кит Уиндем.» Когда он закончил данное излияние, последний абзац которого, он не отрицал, доставил ему особое удовольствие, он продолжил ждать, держа часы в руке. Ровно в полседьмого он встал с тюфяка и, крайне чувствуя себя разбойником, торопливо распаковал багаж Ардроя. Как оказалось, в нём была чистая рубашка, пара чулок, немного по мелочи и килт. Грабитель поднял его с каким-то неодобрением, потому что он бы много больше предпочел штаны, такие, какие сейчас были на Ардрое, но выбор был между этим предметом одежды или же своим собственным, так что в удивительно краткий срок он уже смотрел на свои голые колени одновременно с отвращением и опасением. За всю эту неделю он не видел настолько белых коленей под тартаном! К счастью, тюфяк был пыльным, так что его ноги, пусть и недостаточно загорелые, хотя бы выглядели грязными. Сначала он подумал о том, чтоб взять с собой мундир, который он надеялся скрыть под пледом Ардроя — как он благословил его за то, что тот его оставил, — но полы были слишком длинные, а синие манжеты с галуном слишком подозрительными, так что он решил пойти без мундира. После этого он начал экспериментировать с пледом — какого дьявола он был таким длинным! Он пожалел, что нет берета, чтоб надвинуть на брови… но нельзя ожидать того, что тебя всем обеспечат. Однако это желание напомнило ему о его неуместном парике, так что он снял его и положил рядом со снятой формой под матрас. И вот он стоял, одетый в костюм, почти ничем не отличавшийся от одежды краснолицых индейцев, и костюм к тому же, боялся он, ненадежный, поскольку килт Ардроя был ему слишком велик, и он не мог затянуть его крепче. Всё ещё никаких следов чьего-то появления. Кит с сомнением посмотрел на размотанный багаж своего пленителя. Его обязанностью было добыть себе свободу любыми легальными средствами, однако он определенно слегка занялся воровством. Единственной компенсацией, которую он мог предложить, было заплатить за одежду, которую он взял, потому что то, что он оставил, было совсем не подходящей заменой. Он достал кошелек, не совсем представляя цену похищенной одежды и ещё меньше представляя, как к оплате отнесётся Ардрой; он догадывался, что горцу оплата наслаждения не принесёт, однако для своего спокойствия ему было необходимо её дать. Так что он запаковал три гинеи в прощальное письмо и положил его на стул. Затем он тихо открыл дверь мансарды, прошёл к первой ступеньке и прислушался. Ближайшие окрестности комнатки были пустынны, а звуки шума снизу Фассферна скорее помогали, чем мешали притворщику-Кэмерону, решившему незаметно выскользнуть. Капитан Уиндем поудобнее устроил плед и тревожно начал спускаться по лестнице. Но он нервно сжимал в руках верх филабега, и ноги его ужасно мёрзли. *** Всего сорок пять минут спустя Дональд Кэмерон из Лохила и Александр Макдональд из Кеппоха, чьи люди держали Хай-Бридж, разговаривали снаружи Фассферна. Где-то час назад было решено, что вся тяжелая поклажа должна пойти раньше, этой ночью, вдоль Лох-Ила под сильным конвоем Кэмеронов; такое обширное сопровождение требовалось, поскольку в Корпахе им пришлось бы рисковать из-за соседства с Фортом-Уильямом на другой стороне от озера — этой опасности принцу и остальным его небольшим силам удалось избежать на следующий день, поскольку они отправились через Глен-Суилаг, что для грузовых тележек было невозможно. — Я отправлю моего юного родственника Ардроя командовать ими, — заключили Лохил, — хотя новости для него были довольно неожиданными. Но он будет готов; Юэн очень точный человек. И они продолжили говорить об остальных вещах: об отказе Маклаудов из Маклауда от своего торжественного обязательства присоединиться к принцу (даже если тот приедет один), которое вызвало ещё больше негодований, чем уход сэра Александра Макдональда, лорда Островов; а также о том, что сделает сэр Джон Коуп и где решит дать им сражение. Даже самым оптимистично настроенным не пришло в голову, что испуганный английский генерал вернётся обратно в Инвернесс, не решив столкнуться с ними лицом к лицу. Лохил действительно выглядел очень мрачно. Внезапная проницательность Кита Уиндема была правдива — он не был обманут. Он был примером человеком, рискующим всем: жизнью, состоянием, землями, будущим своей юной семьи — несмотря на все опасения, потому что, относясь к даже затруднительным обещаниям тщательнее, чем глава Маклаудов или Макдональдов из Слита, он чувствовал, что был втянут гораздо сильнее, и не может просто отступить, не лишаясь чести. И всё же, в отличие от Маклауда, он обещал помочь только в случае, если принц приедет с французскими силами — а он приехал без. Судьба всего клана лежала на его плечах — даже больше, судьба каждого человека в этом восстании, потому что если бы он отступил, то вспышка бы затухла на корню от нехватки топлива. Это знание было тяжёлой ношей для человека, который, будучи отнюдь не вольным вождём, всю свою жизнь стремился улучшить состояние своих людей. — Да, — сказал он во второй раз, — если мы сможем достичь и удержать перевал на Корриарике до Коупа… В этот момент за спинами двух людей раздались стремительные шаги, Лохил услышал своё имя, сказанное с резким надрывом, и, быстро повернувшись, увидел юного командира багажного конвоя в состоянии крайнего смятения. — Мой милый Юэн, что не так? — Он исчез! — и так был взволнован тон Ардроя, так напряжен лоб, что Лохил побледнел. — Кто… не принц же! — Английский командир — мой заключенный… он сбежал! Его обещание истекло в полседьмого этим вечером, и я, дурак, забыл об этом из-за всего этого дела с сопровождением. Он отправится прямиком в Форт Уильям с информацией о нашем количестве и вооружении… О, Лохил, я заслужил разжалование! Он уже отсутствует, я предполагаю, час. Стоит ли мне поехать за ним?.. Нет, я не могу, только если вы не передадите конвой кому-то другому — и, честно, не думаю, что я подхожу… Лохил прервал его, кладя ладонь на плечо. — Не следует преследовать его, мой дорогой Юэн, да и немного мы потеряли, лишившись его. Я также не сомневаюсь, что в Форте Уильяме уже есть вся информация, которую может дать капитан Уиндем. Но как же в этой форме ему удалось уйти? Разъяренный юноша сжал зубы. — Он был не в форме. Он украл у меня одежду — филабег и плед. И он оставил мне это дерзкое письмо… и это, — он открыл ладонь и протянул три золотых монеты. — Не это ли крайнее оскорбление, что он оставил настолько больше, чем стоили эти вещи, как будто… — он, казалось, не мог закончить предложение. — Если я ещё раз встречу его… — он отвёл руку, и гинеи капитана Уиндема резко отскочили в кусты у дома Фассферна.