Глава третья

И вновь капитан Уиндем — только теперь он был майором Уиндемом и состоял в штате генерала Хоули — ехал к Лохаберу. Тем не менее, в этот раз он был рад убраться из того, что стало с Инвернессом после победы герцога Камберлендского пару недель назад — город был полон страданием, отчаянием и людьми, не только злорадствовавшими над страданиями, но и делавшие всё, что в их силах, чтоб своим пренебрежением его усугубить. Нельзя было пройти мимо кошмарно переполненной небольшой тюрьмы под мостом, не слыша жалостливые голоса, постоянно просящие воды. А что насчёт беспричинной процессии прошлым воскресением, когда этих несчастных бедняг вывели, в рубашках или в лохмотьях, вместе с ранеными, которых несли их товарищи, просто чтоб посмеяться, — что ж, майор Уиндем, симулируя приступы боли от своего ранения при Фонтенуа, удалился, едва сдерживая рвотные позывы от отвращения, из общества оглушительно смеявшегося Хоули. Но он не просто наслаждался своим, пусть и короткосрочным отдыхом от того, что было так ему отвратительно, а был выбран самим герцогом, чтоб отнести послание графу Албемарлу в Перт. Казалось, что герцог вспомнил тот небольшой случай в Фонтенуа. Генерал Хоули, освобождая своего адъютанта для такого задания, похлопал его по плечу и пожелал удачи. Поручение, казалось, обещало ему переход в штаб самого герцога; и, если он произойдёт, это означало наконец настоящее повышение и что, когда Камберленд вернётся во Фландрию, он вернётся вместе с ним. Так что Кит чувствовал себя лучше, чем всю последнюю неделю. Очевидно, окончание всего этого кошмарного шотландского дела ждало его! За Фолкерк — горькое воспоминание — они с лихвой отомстили, потому что последняя победа на Каллоденском поле не могла быть более сокрушительной — разве что он желал избавиться в памяти от некоторых деталей её сокрушительности. Но о безжалостных методах подавления он хотел сказать одно: чем быстрее они закончатся, тем лучше. Сказать по правде, текущее положение майора Уиндема также взывало к довольно сильному напряжению мысли. Дорога Уэйда от форта Августа до Далвинни и Перта шла по крутому перевалу Корриаррик до Баденоха, а он получил сведения, что где-то в районе перевала он должен был найти военную базу под управлением некоего майора Гатри из полка Кэмпбелла, в чьём лагере ему и предстояло провести ночь. (Были времена, когда прошлым августом сэр Джон Коуп со всеми своими силами не осмелился пересечь Корриаррик, но сейсас всё было иначе. Кит должен был, конечно, сначала добраться до форта Августа, и выезжал он из Инвернесса с этим намерением, но на полпути туда, как раз там, где дорога поворачивалась у склонов возле Уайтбриджа, чтоб забраться ещё выше, его необъяснимо соблазнил путь, который следовал за потоком выше по долине налево, и, по желанию, которое сейчас казалось ему безумным, решил следовать за ним, а не за главной дорогой. Его горец-ординарец, Макай из края лорда Рея, как и весь его род обычно удовлетворенный сойти с качественной дороге, пусть он и ехал на подкованной лощади, аж подпрыгнул от этого предложения, утвердил на своём ломаном английском, что это, должно быть, короткий путь к дороге на Корриаррик. Так что они поехали вверх по этому соблазнительному коридору. Это было далеко не мудрое решение. Сначала всё шло хорошо, но к этому времени Киту уже стало ясно, что он и его ординарец если и не потерялись, то были очень близки к этому. Изначальный путь закончился, ручей разделился, и они не знали, за каким из его рукавов последовать: и тот, и другой, казалось, вёл их лишь всё выше и выше к своему источнику. Голые и угрожающие, горные склоны сходились все ближе и ближе прямо на безрассудных путешественников. В качестве первопроходца горец был полезен, но Кит ожидал, что он будет проводником, тогда как вскоре оказалось, что квалификации на пост у него никакой не было, так как в этих местах он никогда не был, несмотря на его уверенные заявления час назад. То там, то сям им приходилось спешиваться и вести лошадей, и они постоянно делали крюки, избегая болот. Кит тащился вперёд молча, раздраженный своей глупостью; его проводник многословно заверял, что «егойшеству» нечего боятся: были в Сазерленде места и похуже, и все-таки Дугал, сын Дугала, никогда не терялся. Было так холодно, что трудно было поверить, что сейчас первое мало — снег лежал не только на верхушках окружающих гор, но и во всех складках горных склонов, причем довольно низко. Были даже куски недалеко от того пути, который путники так болезненно прокладывали. И был целый снежный покров в какой-то выступающей пещере чуть слева от них, повыше, который привлек внимание Кита. Затем, к своему удивлению, он увидел, что в пещере сидит фигура в пледе, натянутом по самую голову — видимо, женщина. Он сразу же позвал Макая. — Спроси её, не скажет ли она нам лучший путь к дороге на Корриарик. Горец прокричал что-то на своём языке, но ответа не последовало, а женщина, укутанная в плед, полностью закрывавший её лицо, не шелохнулась. — Она в люпом случае будет спать, — заключил Макай. — А бэн! женщина, женщина! Но англичанину в голову пришла другая мысль. Передавая Макаю поводья от коня, он поднялся в пещеру, где сидела женщина, и, склоняясь, положил ладонь ей на плечо. Тепло, которое он почувствовал, коснувшись тартана, он мог бы с тем же успехом почувствовать, коснувшись камня, на который она облокачивалась. Он воскликнул и секунду спустя чуть отодвинул складки пледа. Если юная женщина, сидевшая согнутая под ним, теперь сухая, как и годовалый ребёнок в её руках, и знала путь куда-то, то точно не к перевалу Корриаррик. Маленький венец полурастаявшего снега лежал в щели возле её лица — он был не белее её лица. Верхняя часть её тела была почти голой, потому что она разделась, чтоб обернуть всё, что можно вокруг маленького свертка, который она до сих пор плотно прижимала к своей груди. Но теперь это был лишь сверток, с одной крошечной, твёрдой, как воск рукой высовывающейся, чтоб продемонстрировать, чем он был раньше. Кит снял треуголку и знаком показал Макаю оставить лошадей и подойти. — Бедная женщина мертва, — сказал он приглушенным голосом, — уже давно мертва. Могло ли с ней что-то случится? — Я думаю, што она голодала, — сказал его ординарец, смотря на измученное лицо. — Я слышал, што много женщин сейчас продят по холмам Лохабера и Баденоха, и совссем нет еды, и што было осень холодно. — Но почему же она отправилась бродить так, ещё и с ребёнком? Макай удивлённо на него посмотрел. — Потому что вы, англичане из форта Уильяма, сожгли её дом и, возможно упили её мужа, — ответил он прямо. — Затем она ссобиралась найти укрытие для ссебя и ребёнка… а теперь некому до неё дотронуться и поставить тарелку ссоли ей на грудь. Как жаль. Он тоже, со врожденной у его народа почтительностью к мёртвым, стоял с непокрытой головой. — Хотелось бы мне их похоронить, — сказал Кит. Но это было вне обсуждения — у них не было ни инвентаря, ни времени; действительно, ввиду количества еды, которая у них с ними была, и состояния их лошадей, почти такой же конец мог ожидать их в этих отдаленных местах. Так что Макай вернул плед на прежнее место, и они молча вернулись к коням и продолжили путешествие. «Вы, англичане» — мы, англичане, — сотворили это; мы, чьей гордостью всегда было то, что мы не воюем с женщинами и детьми; мы, англичане, чья мстительность (Кит осознал это перед этим) заострена воспоминаниями о прошлой панике, о позоре при Престонпансе, и Фолкерке, и вторжении. Он продолжил путь с чувством заклейменного. Да, он и правда оказался пророком. Комедия действительно стала мрачной и кровавой серьёзностью. И, несмотря на облегчение и естественную радость от победы — мало от которой сейчас в нём осталось, — несмотря на освобождение его родной страны от угрозы, которую она пыталась презирать, но которая в конечном счёте ужаснула её, несмотря на оправдание, наконец, достоинства натренированных войск, Кит Уиндем мог чистосердечно сказать: «Боже, вернулись бы мы в дни фарса!». Да, даже в те дни, когда он был в прошлый раз в Лохабере, всё унижение от поражение при Хай-Бридже и его последовавший плен давались ему легче, чем чувство, что теперь он принадлежит к стороне палачей и, по правде, довольно тесно связан с одним из них. Он был удовлетворен, когда Хоули, прибыв в Эдинбург, по рекомендации Престона взял его на пустующее место в своём штабе; но во время последних двух недель он начал проклинать этот пост. И всё же его амбициозное отношение к своей собственной карьере запретило ему рушить её просьбой покинуть пост; действительно, не сделав он такой внушительный шаг, он не был бы сейчас на пути к Перту, на какое-то время отвернувшись от того, что было ему так противно. Прошло ещё полчаса, и воспоминания, собиравшиеся темной тучей над мозгом Кита, начали выливаться в реальное чувство тревоги, не столько о собственной безопасности, сколько об успехе его миссии. А если они до темноты не найдут путь из этого проклятого лабиринта, на который так слепо свернули? Он вновь переговорил с Макаем, и они решили бросить дорогу, которой следовали, а вместо этого найти путь через ветвь реки справа от них, потому что гора, которая заставляла её течь вперед, не была крутой или усыпанной осколками камней, а склон самого ручейка был такой, что можно было даже найти применение лощадям. В худшем случае вершина бы дала им осмотреться, и они смогли бы сами выбрать маршрут получше. Когда Кит ставил ногу в стремя, Дугал Макай схватил его за руку и возбужденно сказал: — Я сслышал крик, сэр! — Я ничего не слышал, — ответил майор Уиндем, прислушиваясь. — Откуда он доносился? Ординарец указал вперед. — Человек, что кричал это, должно пыть сразу за этой горой. Давайте же поторопимсся, сэр! Молясь, чтоб горец не ошибся, Кит вскарабкался в седло, и его лошадь начала подъем по склону. Сам он ничего не слышал кроме меланхоличной мелодии возмущенного чибиса, который порхал недалеко от их голов, и он проклял птаху за то, что из-за неё не слышно звуки подальше. Затем, среди этого стонущего завывания резко прорезался другой звук, треск выстрела — двух выстрелов, — который эхом подхватили горы. На секунду и Кит, и его ординарец инстинктивно придержали коней, затем Кит вонзил в своего шпоры, и через нескольку минут тяжело дышащий зверь отнёс его к верхушке выступа… и тогда он увидел. Прямо перед ним стоял ещё один горный склон, намного зеленее остальных, и зелень эта простиралась вниз вплоть до почти ровного углубления между ним и холмом, вершины которого он сейчас достиг. Под ним, в этой узкой нагорной долине, стояла небольшая кучка хижин, использующихся, когда скот выгоняли на летние пастбища, а перед ними стоял отряд красномундирников, которым с коня кричал приказания командир. На земле возле крупнейшего шилинга лежал неподвижный горец. Это и было объяснение выстрелов: солдаты выполняли свою обычную работу, и Кит въехал в самую середину её. Он почувствовал усталость и отвращение, но указания дороги ему были так важны, что он не мог не радоваться тем, кто мог бы их дать. Предположительно подразделение было с поста на дороге Уэйда, а командир даже мог быть самим майором Гатри. Надеясь, что худшее теперь позади, он медленно съехал по склону холма через нецветущий вереск, не замеченный группой снизу него. Крышу одного из шилингов, сделанной из папоротников и соломы, уже подожгли, и под первые её потрескивания Кит с неприязнью осознал, что палачество ещё не закончено. Три из четырех одетых в алый фигур вышли из хижины, перед которой лежал мертвец, нёсший-тащивший до этого другого горца, ещё живого, но очевидно раненого. Командир указал на него, они проследовали обычному плану действий в таких случаях и, поставив его напротив сухой каменной стены самого дома, удалились, оставляя его один на один с стреляющей стороной. Но видимо их жертва не могла стоять без поддержки, потому что через мгновение после того, как они удалились, она соскользнула сначала на одно колено, а затем и на землю. «Отвратительно!» — сказал про себя майор Уиндем. Сейчас он узнал этот тартан — единственный, который он никогда не перепутает, потому что сам его носил, — Кэмеронов. Но это его не удивило. Обреченный горец теперь пытался вновь встать на ноги; получилось у него это без помощи, и он, одной рукой держась за стену позади него, вновь выпрямился — такой высокий, что голова его была выше начала низкой крыши. Теперь Кит был достаочно близко, что увидеть нижний конец грязной повязки вокруг его левого бедра и целиком другую на вооруженной руке, потому что на нём был только килт и рваная рубашка. И… — Боже правый! — громко воскликнул англичанин и, надрывая голос, заорал: — Остановитесь! Остановитесь! — он вонзил шпоры в лошадь, проскользил вниз по последней части склона, помчался в сторону шилинга, спрыгнул и, поднимая вверх руку, хотя все лица и так были обращены на него, вбежал между уже опущенными мушкетами и Юэном Кэмероном. Один Юэн его не видел. Его лицо было того же цвета, что и стена позади него, глаза были прикрыты, нижняя губа прикушена, и ясно было, что он держался прямо лишь от одной силы воли. Крошечная струйка крови начинала стекать вниз по его голой ноге. И даже тупой инстинкт встречать смерть в лицо не мог заставить его стоять и дальше, потому что во второй раз он покачнулся, и раненая нога его подвела. Но в этот раз руки Кита поймали его, пока он падал вниз. Не обращая внимание на оцепенение, охватившей солдат, и ещё большее оцепенение, наложенное на командира позади них, Кит опустил этот смертельный груз на землю и встал на колени перед ним. На тощем лице Ардроя в закрытых глазах промелькнули белки, и Кит приложил руку к разорванной рубахе, чтоб найти сердцебиение, такое слабое, что он подумал: «Он умирал, когда они вытащили его, изверги!». Может, он всё же пришёл не вовремя. Он вспомнил, что в его вещах есть бренди, и поднял взгляд, желая позвать Макая. Но к этому времени подъехал офицер и встал в шаге или двух от них, возвышаясь над парой у стены. — Мне следует принять вас за хирурга, сэр? — поинтересовался он с сильным равнинным акцентом, в тоне, состоящем из горячей ярости и безразличия. — Если так, то будьте любезны, отойдите с пути на минуту, и в ваших услугах больше не будет нужды! Кит положил голову Юэна на траву и, вставая, посмотрел на всадника — аккуратного, ладно сложенного шотландца лет тридцати пяти со небольшими светлыми глазами под песчаными бровями. — Майор Гатри, я полагаю? — предложил он и отсалютовал. — Я майор Кит Уиндем из Королевских Шотландцев, в штабе генерала Хоули, сейчас направляюсь с поручениями от Его Королевского Высочества в Перт. — Меня мало заботят ваши поручения, пусть хоть от самого Бога! — ответил майор Гатри с возрастающей яростью. — И это не Перт… отойдите от стены, если не желаете тоже быть застреленным! Но Кит не двинулся. — Это не обычный горец, сэр, — ответил он настолько спокойно, как мог. — Он командир, несмотря на его одежду, — потому что командиры, как майор Гатри должен был знать, не стрелялись без суда — пока. — А мне что с того? — поинтересовался Гатри. Он повернулся. — Эй, вы, олухи, поставьте его снова к стене! Двое мужчин сделали нерешительный шаг вперед, но вид того, как другой командир того же ранга так твёрдо стоит перед поверженным горцем, страшил их. — По послушайте, майор Гатри, — умолял Кит, крепко держа свой быстро поднимающийся гнев и отвращение, — этот джентльмен правда значимее обычных, потому что в одно время он был адъютантом сына претендента, а ещё он близкий родственник Лохила — думаю, что-то вроде кузена. Вы ведь конечно не хотите… — Близкий родственник Лохила, говорите? — прервал его Гатри, чуть наклоняясь. — Как его зовут? — Кэмерон из Ардроя, капитан в полку Лохила. Я уверен, — продолжил Кит, жаждая успеть за впечатлением, которое, кажется, произвело имя Лохила, — Я уверен, что вы осознаёте, майор, что герцог не пожелал бы, чтоб его так быстро застрелили! — И правда, я обязан вам, майор кто-то там, за то, что вы так любезно передали мне желания Его Королевского Высочества, — ответил равнинец, но наклонился ниже в седле и на секунду посмотрел на человека, всё ещё тихо лежавшего у стены — грязную, заляпанную кровью полунагую фигуру, которую Кит в последний раз видел столь галантной в пудре и атласе, невозмутимой, улыбающейся в триумфе. Просьба, которую он предложил — единственная просьба, до которой он мог додуматься, — спасёт ли она Юэна Кэмерона от того, чтоб он полёг там ещё тише? Он пытался прочесть намерения Гатри по его лицу, но видел лишь его врожденную грубость и жестокость. Седло проскрипело, когда всадник вновь выпрямился. Теперь он сверху вниз посмотрел на Кита такими глазами, будто мерцающими. — Бог свидетель, правду ли вы говорите, что там, — он указал презрительно, — лежит кузен Лохила? — Да, клянусь своей честью командира. — А могу ли я поинтересоваться, откуда вы это знаете? — Потому что я уже с ним встречался. Уверяю вас, сэр, если бы в Инвернессе знали… — Это не больше Инвернесс чем Перт, майор… Кит! Я выступаю здесь от своих полномочий, и даже если у вашего паршивого повстанца, валяющегося здесь, была бы защита от самого герцога, я бы проигнорировал её, если бы посчитал необходимым. И всё-таки, я хорошо знаю, что как родственник Лохила он представляет большую ценность живым, а не мертвым — сколько именно узнаем через день или два… Да, они захотят его в Инвернесс! — Но вы не можете отправить его так далеко в Инвернесс, — протестовал Кит довольно встревожено. — Он очевидно тяжело ранен, болен… — он снова встал на колено перед Юэном. Гатри усмехнулся. — А я говорил, что собирался? Не принимайте меня за дурака, майор. Нашёл — береги, как говорится. Но одному черту известно, — добавил он, внезапно спешиваясь, — как мне хотя бы перевести к ночи этого человека в лагерь; нести мне его не на чем, и я не думал… — здесь он тоже подошёл и склонился над бессознательной фигурой. — Ага, он на лошади не поедет, это ясно. Думаю, мне придётся оставить его тут до утра и отправить затем команду с носилками. Это единственный путь, — добавил он холодно, поднимаясь, пожав плечи, — он не убежит, и никого в округе не осталось. Да, так и поступим. — Вы оставите его здесь одного на всю ночь в таком состоянии? — воскликнул Кит, выпуская из руку кисть, на которой почти не прощупывался пульс. Гатри злобно на него уставился. — Честное слово, майор! Вы ожидали госпиталь на Бен-Лое? Для человека в штабе Хоули вы слишком нежны к повстанцу. Если я не могу забрать с собой пленника, у меня нет выбора кроме как оставить его здесь… только если вы не предпочтете, чтоб я всё-таки вышиб ему мозги. Знаете, для этого ещё не поздно, — и он положил руку на один из пистолетов. — Нет, вы вполне правы, сэр, — поспешно, чуть ли не униженно сказал Кит. — Я вижу, что вам нечего делать, кроме оставить его до утра. — Сержант, — позвал майор Гатри, — положите пленника обратно в дом и не поджигайте этот шилинг. Теперь, майор Кит, в качестве помощи за ту услугу, что вы мне оказали, я с удовольствием предложу вам устроиться у нас на ночь и отправлю на правильную дорогу от Перта, от которой вы, знаете, далековато ушли! — Я очень вам признателен, сэр, — сухо ответил Кит. — Но не думаю, что я наложил на вас какое-то обязательство. Гатри поднял свои песчаные брови. — Нет? Ладно, может, вы и правы; посмотрим, посмотрим. Эй, сержант, поджигай остатки; нам нельзя оставить даже один для повстанцев. Крыша следующего шилинга, загорающаяся с рёвом, ярко осветила униформу мужчин, которые довольно грубо подняли Ардроя с земли и, слегка спотыкаясь, поскольку он был не из лёгких, исчезли вместе с ним сразу за углом жалкого маленького домишки. Кусая губу, Кит смотрел, как они уходят; а затем Макай привёл его коня, неспокойного из-за пламени. Люди вышли. — Ну, майор, вы удовлетворены? — спросил Гатри, уже залезший обратно в седло. Удовлетворен? Нет. Но он был на опасной территории; милость этого мужчины, если так её можно было назвать, была как болото — каждую секунду земля грозила уйти из-под ног. Ещё немного давления ради лучших условий, и Ардроя застрелят просто со злости, Кит был уверен. Но один, едва дышащий… в каком же состоянии Юэн был до них? — Я поеду за вами через минуту, сэр, — сказал он. — Понимаете, я вроде как должен этому юному Кэмерону. Я просто пойду и оставлю ему свою флягу с бренди. У майора Гатри из полка Кэмпбелла действительно были самые неприятные глаза, которые он встречал! — Как хотите, сэр, — вернул он. — Сомневаюсь, что он сможет поблагодарить вас. Но я посоветую вам не мешкаться с ним долго, потому что ждать я не могу, и тут уже мне следует предупредить, что герцог не будет доволен, если вы опять потеряете дорогу на Перт, — он повернул коня; Кит достал флягу с седла, перекинулся парой слов с Макаем и развернулся к двери шилинга. Человеком, лежавшим застреленным недалеко от выхода, был Нил Макмартин — Кит тотчас его распознал. Не удивительно, что только через его труп они смогли добраться до его сводного брата. Внутри крошечного места было так темно, что Кит едва что-то видел; затем после внезапного красного проблеска снаружи он различил тело Юэна в дальнем углу, на груде чего-то, что оказалось сухим папоротником и вереском. Солдаты закинули его туда, мало беспокоясь о его ранах или о приближающейся холодной ночи. Но в гуде на полу лежал плед; Кит подобрал его и накинул на него. Ардрой всё ещё был без сознания, но, когда Кит попытался устроить его поудобнее, он застонал; и всё же он смог влить совсем немного бренди в его горло. Наконец он остановился, боясь, что он поперхнется, и вместо этого вложил флягу в его холодную, бессильную руку. Осматриваясь, он не увидел ни следа еды или хотя бы воды, но заметил перевернутую миску на полу; он поспешил с ней к ручейку, который заметил, наполнил её и поставил близко к нему. Но это выглядело больше как насмешка теперь, когда единственная рука, что могла протянуть её к губам Юэна Кэмерона бездыханно лежала снаружи. А сделал ли он Ардрою лучше, спася его от града пуль? Макай был в дверях. — Крассные мундиры все ушли, майор. Я их не вижу. Кит подпрыгнул. Его долг был превыше бедственного положения врага, и неважно, какие чувства к этому врагу у него были. Больше он сделать ничего не мог. Скачущие всполохи пламени снаружи улеглись до спокойного свечения, и мертвец и бессознательный мужчина оставались во власти темнеющей лощины, где голос ручейка, журчащий то ли протест, то ли безразличие, был теперь единственным звуком, разрывающим тишину.