Глава четвёртая

Кит отважился шагнуть ближе. — Почему это так сложно? Вы доверяли мне той ночью, — его собственный голос был тронут ничуть не меньше чем у горца. — Я не поменялся; это обстоятельства привели к этой ужасной ситуации. Чужая голова встрепенулась, но не поднялась. — Да… той ночью, я думал, что вы… радушны, добры, милосердны выше всякой меры… Это не то, чего мне следовало от вас ожидать. Потом я понял, каким дураком я был, если подумал, что вы могли сделать для меня всё это без какой-либо весомой причины… потому что к тому времени на следующий день я узнал, что это была за причина. — Справедливо ли, честно ли, — умолял Кит, — верить в то, что эта тварь, причём мой враг, сказала обо мне за моей спиной, а не судить по моим собственным действиям, Ардроя? — Вы были… слишком человечно, — сказал голос тоскливо. — И вы действительно спросили меня о Лохиле… — И неужели у меня должен был быть недобрый мотив для моей человечности, как вы её называете? Вы не можете утверждать, что я требовал от вас информацию о вашем вожде? — Но вы обнаружили, что я ей обладаю! Было так тяжело ответить на это, что Кит даже не пытался. — Тогда какой мотив, — настаивал он, — заставил меня спешить обратно сюда, позорить себя, возможно даже разрушать? Ничего ли в вашем сердце не подсказывает вам? Когда вы услышали, что я был отстранен за невыполнение обязанностей и оскорбил вышестоящего командира за вас, Ардрой, неужели вы всё ещё думаете, что я предал вас майору Гатри? Юэн поднял своё опустошенное лицо. — Поклянетесь ли вы мне своей честью, что вы не говорили ему, что я знаю об убежище Лохила? — Я крайней торжественно клянусь, своей честью джентльмена. Я не видел Гатри до позавчерашнего дня. — А поклянетесь ли вы, что к тому же не предполагали до того, что я могу это знать и рассказать? — спросил Юэн, сужая глаза. — Нет, я такого не предполагал, — ответил Кит, держа хорошую мину при падающем в пятки сердцем. Ничего, кроме голой правды, сейчас не поможет… и всё же её нагота может оказаться слишком уродливой. — Я расскажу вам, что именно я предполагал. — Вы не поклянетесь, так я и думал! — Нет, я не поклянусь, пока не объясню вам, чему именно. Да, вы должны услышать меня, Ардрой, это ради нашей общей пользы! — он подтащил себе табуретку. — Вспомните ту сцену в горах — если можете. Думаете, было просто найти способ вас спасти? Когда я бросился и поймал вас, пока вы падали у стены, когда я стоял между вами и вооруженными солдатами, пока этот мерзавец проклинал меня, приказывал мне уйти с дороги, а своим людям — вновь вас поставить, мне нужно было схватиться за что угодно, что угодно, чтоб остановить вашу казнь. Я рассказал Гатри, кем вы были — слишком важным человеком, чтоб стрелять вас сгоряча. После он утверждал, что я подразумевал, что вы, как родственник Лохила, расскажете всё о нем. Видит Бог, такая невозможная мысль никогда не приходила мне в голову, и я сказал, что вы никогда этого не сделаете. Это произошло, пока мы уезжали; так что он, этот дьявол, ответил: «Тогда не стоит моих сил тащить его в лагерь завтра, да пусть он хоть сгниёт в этой хижине!». И я понял, что вы и правда сгниёте там, если я не смогу заставить его за вами отправить. Не в состоянии придумать ничего лучше, я сделал самое гибельное предложение и сказал, проклиная себе в это время, что, может быть, стоит его сил тащить вас в лагерь на случай… на случай, если вы непреднамеренно пророните какую-нибудь подсказку. И он… Юэн резко воскликнул. — Вы сказали это, вы правда это сказали! Значит, он не врал мне тогда, когда говорил! Боже! И что ещё? — Ничего больше, — сказал Кит, дрожа. — Честное слово, ничего больше. И я сказал это лишь чтоб заманить его и послать за вами. Вы не можете думать, что я… — Вы посоветовали ему взять меня по этой причине! — прервал его Юэн, подчеркивая каждое слово, пока его глаза, успевшие смягчиться, начали снова леденеть. — И когда вы вернулись той ночью, вы так и не сказали мне, что вы сделали. Это ведь… немного сложно объяснить? — Нет, — сказал Кит со вздохом, — легко. Мне было стыдно вам рассказать — вот и всё объяснение… и всё-таки я предложил это, потому что мне казалось, что решается ваша жизнь. Когда наконец я решился на признание, вы заснули, и мне пришлось вас оставить. Если бы я догадался… Но к чему сейчас эти сожаления! И, Ардрой, не думайте, что я правда думал, что вы скажете… или кто-то попытается силой… — он внезапно закрыл глаза руками. И тотчас он услышал, как горец говорит, в странном, сухом, осмысляющем тоне: — Да, плохо мне подходит обвинять другого человека в предательстве, — а затем, даже ещё тише: — Вы сказали, что не поверили, когда они сказали, что я сделал признание… добровольно. Мне следует поблагодарить вас за это. Усталый голос на секунду показался лишённым всяких эмоций, и всё же он разрывал Киту сердце сильнее, чем предыдущие рьяные нападки. Он убрал ладонь. — Я и сейчас этому не верю, — сказал он пылко. — Если они правда достали у вас эту тайну, тогда я знаю, что они сначала… довели вас до полусмерти. — Нет, — сказал Ардрой тем же тоскливым тоном, — они и пальцем меня не тронули… И всё же я рассказал им то, ради чего майор Гатри чуть меня не высек. Даже если бы Кит увидел кого-то с того света, он бы не смог посмотреть более шокировано. — Это невозможно! — сказал он заикаясь. — Я этому не верю, вы не знаете, что говорите! Губы Юэна слегка двинулись. — Как же, вы же сами сказали, что я мог непреднамеренно могу проронить подсказку! — удар пришёлся ощутимо глубоко. — Простите меня! — воскликнул он спешно. — Это правда, думаю, я не знаю, что говорю! — Ох, забудьте, — сказал Кит, беря себя в руки. — Только Бога ради, расскажите мне, что случилось! Юэн закрыл глаза. — И всё же, это довольно просто. Кажется, я до сих пор иногда говорю во сне, как в детстве. Меня об этом предупреждали, не так… не так давно, — он остановился; Кит сдавленно вскрикнул и успел насладиться безмерным облегчением. Так вот какое было объяснение того, что ему было то ли необъяснимо, то ли отвратительно. Себе под нос он прошептал: — Слава Богу! Но Юэн, открыв глаза и уставившись на другую сторону комнаты, продолжал. — Когда меня в первый раз сюда привезли, я был слишком болен и лихорадочен, чтоб понять, чего они от меня хотели. Затем я вполне в этом убедился (поскольку они часто у меня это спрашивали, да и майор Гатри хотел того же), и когда я почувствовал, что тайна может проскользнуть во время сна, потому что она постоянно была у меня в голове, что я решил не разрешать себе спать кроме тех моментов, когда я был один. Но я так редко оставался один. Сначала я думал, очень глупо, что так обо мне заботились; затем я узнал настоящую причину — думаю, они на это надеялись с самого начала. Может, я разговаривал ещё у Гатри; я не знаю. Но, несмотря на все мои старания, — он угрюмо улыбнулся, — всё же человеку надо спать. И на пятую ночь — две ночи назад — я больше не мог держаться, и оставшись один уснул… и крепко и долго спал. Я думал, я в безопасности, что я проснусь, если кто-то зайдет, — Юэн остановился. — Мне следовало перед этим вырвать себе язык… А я готов был умереть за него — умереть за него! — он снова положил голову на колено. — Боже мой! — пробормотал Кит. Методы, которых он боялся, может, и не использовались, но даже эти были довольно подлыми. И хотя их жертва не дала информацию сама — по крайней мере не в полном смысле этого слова, — не под пытками, её горе было не менее ужасно. И всё же… — Ардрой, — сказал он быстро и коснулся его плеча, — не переходите ли вы слишком быстро к выводам? Нет сомнения, что вы могли сказать что-то о своей тайне, поскольку она так плотно заняла вашу голову, но я не могу поверить, что во сне вы могли сказать какие-то точные данные. Кроме того, что вам сказали, что вы это сделали — может, в надежде, что вы правда выдадите себя, — почему вы поверили этому и так себя измучали? Юэн поднял голову, и из впалых, окруженных синяками глаз посмотрел на Кита взглядом, который сначала отошёл от него будто в нерешительности, а затем вернулся обратно к его лицу и там и остался. Отчаяние поселилось в этих голубых окнах, но за отчаянием теперь можно было увидеть проблеск более естественной нужды к сочувствию, которой раньше там не было. — Потому что, — ответил он, плотно сжимая в руке накинутый поверх своих ног плед, — они записали всё, что я сказал, каждое слово. Утром они мне это зачитали. Конечно, я отрицал, что это правда… но вот она была, тайна, которую знали лишь я и ещё один человек помимо самого Лохила. Ни разу не увидев сам этого место, я выучил направления наизусть; это было последнее, что я сделал перед битвой, — он жестоко содрогнулся и вновь уронил голову на колено. — О, Боже, лучше бы меня никогда не приносили с Драмосси-мура! — Дьяволы! — сказал Кит едва слышно, — хладнокровные дьяволы! — но кто же первым предложил следить за Ардроем? Он резко встал и начал мерить комнату шагами, пытаясь отвлечься, но не мог стряхнуть с себя эту мысль. И всё же болезненное утешение накрыло его: если уж заключенный признался ему в том, что он не сказал своим мучителям — что информация была верна, — значит, он снова ему доверяет, и правда должен, раз уж дал ему в руки власть пойти и снова его предать. — Вы скажете мне, я полагаю, — начал Юэн, вновь с трудом подавая голос, — что нельзя ожидать от человека, чтоб он контролировал свой язык во сне, и это правда: он не может. Но они вырежут эту часть, и Лохил и весь клан услышат, что я добровольно выдал эту информацию. Не это ли то, что вам уже сказали? — и поскольку Кит, неспособный отрицать это, не ответил, Юэн пылко продолжил: — Как бы это не случилось, это случилось; я предал своего вождя, и он об этом узнает… Если бы только я был уверен, что умру сразу же, я бы подполз к той бреши в стене и бросился вниз. Мне жаль, что я не сделал этого две недели назад. Из лагеря, где праздно гудели барабаны, донеслись одобрительные книги, а разбитая комната, в чьих стенах агония напрасно надрывалась, залилась теплым светом, когда солнце началось сползаться ниже к морю за холмы Морвена в милях отсюда. И Кит вспомнил, удивляясь своей глупости, что когда-то считал Юэна Кэмерона возможно очень бесстрастным человеком… Что ему было говорить? Ведь действительно, результат признания Ардроя мог вполне оказаться для Лохила таким же, как если бы он сделал его в трезвом уме. Однако один аргумент непрошено прыгнул Киту на уста: его вождь ни за что не поверит, что Ардрой сам его предал. Поверил бы Ардрой такому от Лохила, вот что он спросил. Но Юэн безутешно покачал головой. — Лохил бы ни за что не уснул — а я не смог. — Но вы ведь должны были заснуть раньше или позже! — увещевал Кит. — Лохил бы сам так поступил, потому что ни одно живое существо не может долго протянуть без сна. — Откуда вам знать? — спросил Юэн вяло. — Я не могу спать теперь, когда хочу… когда уже неважно, засну ли я. Кит озабоченно на него посмотрел. Это признание довольно много объясняло в его внешности. Если он так продолжит, он вполне мог сойти с ума, и всё же невозможно было ему помочь, ведь действительно, как сказал Ардрой, что случилось, то случилось. Он снова начал ходить по комнате. Внезапно он остановился и развернулся. Может, он всё же мог ему помочь. Каким-то образом этот праздный барабан, всё ещё бивший где-то вдалеке, со своим призванием к маршу, к движению, пробудил в нем воспоминание лишь двадцатичетырехчасовой давности. — Послушайте, Ардрой — сказал он быстро, возвращаясь и вновь садясь. — Но скажите сначала: вы думаете, не так ли, что Лохил займет этот тайник, когда будет прятаться, как сказано, только если у него не будет приличного количества людей с ним? — Да, — признался Юэн, выглядя слегка удивленным. — Только если он будет один или почти один. Но он один, или, в лучшем случае, с парой человек. — Именно здесь, я думаю, вы ошибаетесь, — вернул Кит. — Может, сначала в этом и было дело, но очевидно, что больше нет. Вот что я услышал вчера. И он слово за словом пересказал ему, что сказал командир, разведывавший Глен. Ардрой слушал его с лицом тонущего человека, разглядевшего далекий рангоут. — Боже мой, лишь бы это было правдой! Нет, если клан как-то сплотится, он не будет прятаться. И всё же после перестрелки, или если его застигли врасплох… — Но учитывайте, — настаивал Кит, — что, если их так много, то только прямая атака может быть возможна, и вряд ли Лохил был застигнут врасплох этим: у него наверняка были часовые. А после перестрелки, полагая положение неблагополучным, он должно быть удалился вместе со своими людьми, а не залег неподалеку. Если место и отыщут, поверьте мне, оно будет пусто! Отчаяние, с которым Юэн вцеплялся в его слова, было жалко видеть. — Вы же не, — спросил он болезненно, — придумываете эту историю… из сострадания? — Нет, нет, я услышал её именно так, как рассказываю вам, и я не вижу причин, почему утверждение говорящего было бы неправдой. (Да даже будь оно неправдой, подумал он, оно бы все равно хорошо послужило, что предотвратить эту слишком перетянутую струну от резкого разрыва.) Юэн глубоко вдохнул и накрыл глаза ладонью, будто чтоб смахнут зрелище, которое так долго там было. Затем его голова упала обратно на краешки сидения позади него, его ладонь спустилась вниз, и Кит увидел, что он упал в обморок или что-то столь похожее, что разницы не было. Он прикинул, что теперь его внимание было разрешено и, схватив миску, брызнул немного воды в лицо горцу; затем, обхватив его руками, смог ровно уложить его на тюфяк. Но Ардрой был не совсем потерян. Через секунду-другую он поднял руку в голове, лежа там, и пробормотал что-то о луче надежды. Затем его глаза открылись и, посмотрев прямо в лицо Киту, наклонившемуся над ним, он чётко, но явно переводя дыхание сказал: — Простите меня, если сможете! — Меня самого есть за что прощать, — ответил Кит, грустно смотря сверху вниз на грязное, измотанное подобие его «юного Ахиллеса», — что я едва ли могу обижаться на то, что вы, из всех людей, обо мне думаете. Ах, Ардрой, какая же чертова кутерьма это была! Вам так удобно — ваша раненая нога?.. Голубые глаза не сходили с него. — Вы не ответили на мой вопрос. Если вы можете меня простить за то, что я так в вас ошибался… я знаю, что сказал вам непростительные вещи… вам, спасшем мою жизнь! Кит взял в свою руку ладонь, которую сам покрыл шрамами. — Забыто — если вы забудете, что я сказал вам? — Но что же мне забывать? — спросил Юэн, и он внезапно закусил губу, чтоб удержаться. — Думаю, мне придётся помнить! И правда, правда, Уиндем, я не сомневался в вас просто так! Я боролся с этим, но всё так чертовски стыковалось… да и я не был здоров душой и телом. А теперь, когда я лишь эгоистичное посмешище, если вы разрушили себя ради меня… Но казалось, что теперь третья персона представляла более актуальную угрозу такой судьбе, потому что Ардрой не смог сказать дальше, когда раздались быстрые, хромающие шаги за дверь, борьба с замком, и вот стоял очень взволнованный сержант Маллинс. — Если позволите, майор, — сказал он, явно запыхавшись, — не можете ли сразу уйти? Я не сомневаюсь, что вас здесь найдут, если вы останетесь ещё на минуту, потому что я видела адъютанта графа Лаудона, спускающегося по дороге — и меня отправят вон без обещанной пенсии! — Идите, идите быстрее, Уиндем, — сказал Юэн искренне. — Это и вам не принесет ничего хорошо, если вас здесь найдут. Нечего было сказать на это. — Да, сержант, я иду. Мы не можем изменить прошлого, Ардрой, но ради Бога попытайтесь мучать себя меньше из-за беды, которая может никогда не настигнуть… одного человека. Юэн поднял на него взгляд с блеклой, несчастной улыбкой. — А вашей беды? — спросил он. — Я должен постараться послушаться собственного совета, — сказал его посетитель довольно мрачно. — Я попробую вновь увидеться с вами, если получится… то есть, если вы… — он заколебался. Левая рука Юэна поднялась и схватила его за запястье. — Вы говорите, что нельзя изменить прошлое. Есть часы, которые я рад, что никогда не потеряю — та ночь в шилинге, теперь, когда я знаю, что вы… тот, кем я считал вас тогда! *** Через три минуты после возвращения Кита обратно в свою часть неизменный адъютант прибыл объявить ему, что завтра рано утром его поведут под конвоем в Инвернесс, поскольку о нем справляются из штаба. Кит пожал плечами. Это возможно означало судебное дело и потерю патента. Но в любом случае жертва была не совсем напрасной, ведь он очистил себя, в глаза Юэна Кэмерона, от обвинений куда хуже, чем любой военный суд мог ему выдвинуть. Весь вечер он думал об Ардрое над ним, болезненным телом и мучавшимся душой — хотя теперь, после его отхода, к счастью меньше… И всё-таки почему, спрашивал он себя, ему не безразличны страдания Ардроя теперь, когда он с ним разобрался? Было ли это потому что он был как-то ответственен за то, что выцепил его у смерти? Одному Богу известно. Но это, он полагал, было причиной того, что, когда заковылял Маллинс с его ужином, он передал сержанту листок бумаги. — Я хотел бы, чтоб вы передали это ночью мистеру Кэмерону, сержант. Прочтите его и сможете убедиться, что там нет ничего неподходящего. В записке коротко говорилось, что её автор не сможет вновь увидеть получателя, потому что вынужден завтра утром отправиться в Инвернесс, но что пойдёт он оттуда с более успокоенным разумом, чем приезжал; и что он будет ещё более счастлив, если ему разрешат оставить с сержантом достаточную сумму денег, чтоб обеспечить незамедлительные нужды пленника в одежде и еде. «Вы можете отплатить как хотите, — добавил Кит, — но если вы не примете этот заем, то уйду с чувством, что вы не до конца меня простили». Как он и ожидал, сержант Маллинс не возражал о доставке послания после того, как завершил куда более серьезный проступок. Но, когда вернувшись он протянул письмо обратно Киту, сердце англичанина провалилось в пятки, пока он не увидел, что Ардрой, не имея собственных письменных принадлежностей, использовал его заднюю часть до ответа. И там он увидел нацарапанные неострым карандашом следующие слова: «Если есть в мире справедливость, то вас должны не только восстановить, но и повысить в Инвернессе. Я прошу вас сообщить мне, если можете, что случится Я с благодарностью приму ваш заем; мне всё ещё нужно просить вашего прощения. Может быть, я засну сегодня. — Ваш должник, Юэн Кэмерон». Кит заснул в любом случае, хотя его горько рассмешила идея о возможном повышение от герцога Камберлендского за то, что он попал в передрягу из-за повстанца. Причина его пренебрежения обязанностями и должна была стать главным пунктом в его возможном унижении.