Глава четвёртая

Обдумывая это потом, Юэн понял, почему так уютно было рассказывать это Арчи; дело было в том, что доктор Кэмерон, казалось, так хорошо понимает то, через что он прошел, что ни разу не пытался преуменьшить его значимость. Вместо попытки минимизировать это, он сказал, что чувствовал себя бы точно так же, если бы с ним случилось такое кошмарное несчастье. Только как мог Юэн, при любом раскладе, представить, что Дональд, если бы он услышал о его оплошности, поверил бы, что он добровольно признался? — Я виню тебя за это, мой бедный Юэн, — сказал он, качая головой. — Ты должен был понимать, что он бы заподозрил тебя с такой же вероятностью, как меня, ведь ты ему как старший сын, ты чуть не потерял за него жизнь в форте Уильяме… Я думаю, что это худшая часть твоего признания, но, поскольку ту говоришь, что мне нельзя ничего скрывать, мне придется рассказать ему и это, хотя его это заденет. Юэн поднял своё бледное лицо, к которому, тем не менее, уже вернулась какая-то часть спокойствия. — Мне жаль, но ни скрывай не слова. Расскажи ему, как я дал себе уснуть, хотя подозревал, что это может быть опасно, расскажи ему, что я понапрасну оскорбил графа Лоудона — он бы этого не сделал, — расскажи ему все. — Ты знаешь, Арчи, что ты всего лишь доверенный — хотя очень удовлетворительный, — добавил он благодарно. — Нет никого кроме тебя и Лохила, кому бы я мог это поведать. Боже, но у меня чувство, как будто с меня свалился Бен-Невси! Арчибальд Кэмерон слегка сжал его плечо. — Теперь моя очередь делать признания. Когда я зашёл в комнату впервые, я понял, что я подражаю этому твоему капитану Гринингу — которого, кстати, я бы очень хотел встретить на славной одинокой скале неподалеку от пропасти. Но, как и твои слова, мой дорогой юноша, моё подслушивание было случайно. — Ты имеешь в виду, что я снова говорил во сне? Арчи, это нетерпимо! — Ты приказывал мне отпустить твою руку, когда я коснулся тебя, и говорил, что предпочитаешь быть «изрезанным на куски» и «другой путь». Ты только мне рассказывал, каков был «тот путь». Юэн, каким был первый и кто сотворил с тобой подобное? Ты, всё-таки, рассказал мне не всё. Юноша смотрел в пол, и теперь в его лице было довольно много краски. — Я не очень хочу воскрешать это воспоминание… Но тебе стоит знать, что меня чуть не высекли по приказу равнинного командира, который меня поймал. Он сначала хотел меня застрелить — я скоро тебе об этом расскажу. Это потому что он хотел… того, что они хотели и получили в форте Августа. Нет, не смотря так испуганно, Арчи, он этого не сделал (хотя признаюсь, я верил, что он собирается). Это была лишь угроза. — Тогда, если это была только угроза, — заметил доктор Кэмерон, пристально на него смотря, — почему ты назвал меня «чёртовым палачом», когда я тебя коснулся? — Я… Правда, Арчи, я не в ответе за всё, что говорю во сне. Я извиняюсь, но если бы ты был достойным врачом, то ты бы дал мне какое-нибудь лекарство, чтоб вылечить эту проклятую привычку! — Боюсь, лекарства не существует, мой дорогой мальчик. Когда твой разум успокоится, ты больше этого делать не будешь. И не думаешь ли ты, что этому поспособствует, если ты объяснишь мне, почему ты так неприятно меня обозвал? Юэн покачал ему в ответ. — Мой бедный Арчи Кэмерон, — сказал он бодро, — я начинаю думать, что ты заслужил это своей настойчивостью! Если я так и сказал, то должно быть просто вспоминал, что, если кому-то проколоть руку штыком, то она довольно чувствительна, вот и всё. Но после пары экспериментов майор Гатри понял, что недостаточно чувствительна. В форте Августе знают лучше. Арчибальд Кэмерон всё ещё пялился на него, сжимая губы. — Так равниннец пробовал эксперименты, не так ли? И ты всё ещё считаешь себя предателем, Юэн? Я бы скорее дал тебе другое название, как и, сдаётся мне, даст Лохил. — Но ты же не расскажешь Лохилу это! Нет, Арчи, это было не признание, ты нечестно из меня его вытянул! — К сожалению, ты заставил меня пообещать рассказывать ему всё, — с улыбкой вернул его кузен. — Давай тогда перейдём к другой теме, — потому что Юэн правда выглядел невесело, — полагаю, что именно майору Гатри, с его тягой к экспериментам, тебя предал тот английский командир, который был твоим пленником здесь — я мог бы сказать, чуть ли не гостем — в прошлом августе. Я надеюсь, он не зашёл так далеко и не участвовал и в этих действах?.. Боже, что теперь не так? Поскольку эта частичная смена темы оказалась далека от успокаивающей. С резким восклицанием Юэн встал с кровати. — Боже правый, Арчи, как ты об этом услышал? Это не правда, майор Уиндем не предал меня — он меня спас! — Правда? Ну, мне куда легче услышать это, чем другое. Но именно так сказал нам Лахлан Макмартин, когда он прибежал к нам в Ахнакарри в начале мая. — Лахлан, Лахлан был в Ахнакарри! — в изумлении воскликнул Юэн. — Да, он появился там в один день, полоумный от ярости и раскаяния, потому что тебе захватили, пока он покинул тебя, чтоб достать еды. Он хотел, чтоб Дональд выступил против форта Августа и вызволил тебя. Юэн, пытаясь успокоиться, начал ковылять по комнате. — Об этом я не знал. Но, о небо, как такая история про майора Уиндема могла разойтись! Арчи, он спас мне жизнь в последнюю минуту: меня уже поставили у стены перед стрелками, когда он влетел между нами, рискуя собой. Если бы не он, ты бы меня сейчас здесь не задирал. Это правда, что я тоже, прости Бог, был настолько одурачен на какое-то время, что думал, что его доброта это высчитанное предательство, но я по крайней мере об этом не распространялся. И это лишь часть того, что он сделал и чем пожертвовал ради меня, — он кратко описал своему кузену остальное. — Я не могу подумать, как Лахлан мог так ошибочно подумать, ведь его не было, когда меня нашли и забрали, и он едва ли встречался с этим мерзавцем Гатри, способным на любую ложь. — А что с Лахланом — он здесь, в Ардрое? — Нет, он так и не вернулся, и никто о нём не знает; его без сомнения либо поймали, либо убили, и вероятнее убили, я боюсь. Но мне жаль, что он распустил эту клевету; я по крайней мере надеюсь, что ни слова об этом не дойдёт до бедного Уиндема! — Я рад видеть в тебе, Юэн, — ответил его кузен, — такое же беспокойство за честь другого человека, как за свою собственную. Но ты знаешь эрзскую пословицу: «Ложь ходит на одной ноге». — Как и я, — прокомментировал Юэн с улыбкой. — И всё же ты думаешь, что во Франции я смогу вновь ходить на двух? — У тебя явно будет на это шанс. Тогда я могу сказать Лохилу, когда вернусь в Баденох, что ты соглашаешься разумно себя вести? — Да, спасибо тебе, я поеду — раз уж он тоже уезжает. Но мне нужен шанс отплыть. — Есть шанс сейчас, — быстро сказал его кузен, — но выехать к побережью нужно будет завтра. — Завтра! — лицо Юэна омрачилось. — Так быстро! — его взгляд обежал вокруг комнаты и на секунду задержался на вересковые дали, видимые из окна. — Очень хорошо, — сказал он с лёгким вздохом. — Скажи мне, что мне делать — нет, — он подобрался, — сначала скажи мне немного о Дональде. Его раны вылечены? Арчи, я надеюсь, на Бен-Алдере о нём заботятся как следует? — Ты выглядишь так, будто думаешь, что мне нельзя было его покидать, — сказал доктор Кэмерон, улыбаясь. — Но с ним сэр Стюарт Фрипланд из Эдинбурга, и раны лечатся, хотя и медленно. И я уверяю тебя, что я был слишком занят подражанием Меркурию, чтоб побыть Асклепием; я бывал везде от Лохабера до Мойдарта куда чаще, чем любой почтальон. Более того, я становлюсь каким-то банкиром. Поскольку я полагаю, что ты не слышал об этом в плену, Юэн, то в начале мая два французских корабля прислали шесть баррелей с золотом — сорок тысяч луидоров — принцу в Мойдарт; и с небольшой суетой, так как люди Кланраналда не хотели его выпускать из виду, я транспортировал его к Лох-Аркейгу, и там его на будущие нужды закопали. Я знаю, что ты сейчас скажешь: «Были бы у нас эти деньги раньше, когда они были нам так нужны!» Это и правда были слова, которые вертелись у юноши на языке. И все же поскольку над руинами сегодняшних неудач всё ещё не гас блуждающий огонек завтрашних надежд, он начал обсуждение того, как можно использовать эти деньги, с человек, чьими трудами (как он вскоре узнал) французом не удалось вновь их увезти, когда они услышали новости о Каллоденской катастрофе. Арчибальд Кэмерон и правда небезосновательно играл роль почтальона и банкира! Юэн смотрел на него с восхищением, но не без беспокойства. — Арчи, ты хоть чуточку заботишься о собственной безопасности во время твоих постоянных путешествий, раз уж твоё имя в розыске? Его кузен улыбнулся. — Будь уверен, что я осторожен. Я ведь преимущественно мирный человек? Тем не менее, даже Балмерино, бесстрашный старый солдат, не смог так впечатляюще закончить на виселице, как Арчибальд Кэмерон. Но было ещё не время — только через семь лет; хотя, совсем об этом не зная, он только что говорил о том, что привело его туда — запоздалом французском сокровище, настолько же фатальным для почти любого, кто прикоснется к нему, как и мифическое золото русалок. — Теперь, насчёт твоего отбытия во Францию, — заключил он. — Недавно с Лох-Брума отплыл французский капер, и он вполне ещё может ошиваться у побережья где-то на юге, следовательно тебе стоит отправлять с Мойдарта завтра же, не откладывая. С двадцать пятого июля побережье не так пристально отслеживают в поисках принца, как раньше: оцепление часовых убрали. Отправляйся в Арисейг или Морар; в одном из них сможешь найти моряка, который сможет ночью отвести тебя на французское судно, если оно ещё будет там. Ты говоришь по-французски, так что остальное должно быть просто. — А Лохил и принц не попытаются сбежать на ней? — Сомневаюсь, потому что я боюсь, что она уплывет к моменту, когда Дональд достигнет побережья, равно как и Его Королевское Высочество. Но не откладывай своё отбытие, Юэн, потому что чем больше количество людей, пытающихся уйти морем, тем опаснее попытка — по крайней мере если сейчас в тех местах остались солдаты. (В любом случае, их не может быть много). А теперь мне стоит отправляться в путь. — Ты не останешься с нами на ночь? — предложил Юэн. — Тётушка Маргарет, кажется, высоко оценивает укрывательные способности чердака. Доктор Кэмерон покачал головой. — Я должен двигаться дальше; сейчас только пять часов. Храни тебя Бог, мой милый Юэн, и дай нам снова встретиться — пусть даже не в Шотландии. — Мне жаль, что я не могу пойти с тобой на Бен-Алдер, — сказал Юэн довольно тоскливо, ковыляя за своим посетителем вниз по лестнице. — Поверь мне, я справлюсь с твоим делом у Дональда не хуже, чем ты сам — нет, даже лучше, потому что я подозреваю, что ты упустил определенные эпизоды. Вы наконец избавитесь от этого паренька, мисс Кэмерон, — сказал он фигуре, ожидавшей его возле ступеней. — Я его упорядочил! — На такое у тебя есть навык, Арчибальд Кэмерон, — ответила дама, лучась ему. — Ни одна из моих просьб его не тронула. Выпьешь с нами за здоровье перед уходом? И под портретом короля Якова Третьего и Восьмого они втроём осушили стаканы в честь дела, которое уже получило своё последнее, своё смертельное ранение. *** На следующий день Юэн сдержал своё слово и начал готовиться к отходу. Для него нашли гаррона, и двое мужчин, которые следовали за ним во время кампании, должны были провожать его на побережье. Поддаваясь давлению, он согласился взять юного Энгуса Макмартина с собой во Францию в качестве слуги. Он не мог отказать памяти Нила и уверением Энгуса, что с ним всё ещё должен быть Макмартин. Он должен был уехать на закате, поскольку ночной путь был менее опасным, и незадолго до него он поднялся на Слохд-нан-Иан, чтоб попрощаться со своим отцом-воспитателем, с которым он мало общался после своего возвращения, так как Энгус был болен и не совсем ясен головой. Но он принимал потерю двух своих сыновей с почти яростной покорностью: казалось, что он бы и не просил для них лучшей судьбы, особенно для Нила. Он теперь оправился от своей болезни, но всё ещё был довольно слаб и по временам путался. За ним следила дочь в старом домике, которой раньше был полон смехом стольких детей, в том числе Юэна, но когда Юэн, опираясь на трость, прибыл к его двери, старик был один, съежившись у камина и перекинув плед через колени. Хотя он и был полуслепым, слышал Энгус чрезвычайно хорошо, и, даже с непривычной хромотой, он узнал поступь своего воспитанника. — Мак их Алайн, это ты? Будь ты благословен! Ты пришёл попрощаться со мной, тем, кто тебя больше никогда не увидит. Медленно и дрожа он встал и обнял юношу. — Нил и Лахлан пойдут с тобой, сын моего сердца, чтоб ты не поранился, пока не ступишь на широкую воду. — Нил мёртв, отец, ты не помнишь? — мягко спросил Юэн. — Он отдал за меня свою жизнь. А Лахлан… боюсь, Лахлан тоже мёртв. — Правда, я не вижу их больше, — ответил старик с уникальной отстраненностью, — ведь я слепну всё больше каждый день; всё же я очень хорошо слышу волынку Нила, а когда зажигается огонь, я знаю, что Лахлан принес свежего торфа. Оба они славные сыновья, но в моих руках сын куда дороже, хотя я и не порождал его… О мой высокий и красивый, радостен был день, когда ты вернулся после резни, но радостнее этот день, ведь ты уносишь свою голову туда, куда не достанут твои враги! — он медленно провел рукой по светлым волосам. — Но всё-таки… не всё хорошо. Я не знаю почему, но не всё хорошо. Будет горе на белом песке… горе и скорбь, и звук рыданий в ветре, который там дует. — Да, будет горе, — сказал Юэн, вздыхая, — достаточное горе в моём сердце от отъезда и покидания Альбы и дома моего отца. Я почти хотел оставаться, Энгус, залечь в вереск, но здесь был брат Мак Доул Ду, и он приказывает мне идти. Сам вождь идёт. Но мы вернёмся… — Некоторые вернутся, — вставил Энгус, склоняя голову себе на грудь. — Да, некоторые вернутся, — сидя там, он смотрел почти не видящими глазами на огонь. Юэн стоял, смотря на него сверху вниз. — Вернулись ли я? — спросил он через секунду. — Я не увижу тебя, сокровище моего сердце… Но эти глаза увидят моего сына, приходящего ко мне, и он тоже будет скорбеть. — Но я боюсь, что Лахлан мёртв, отец, — повторил Юэн, склоняясь на одно колено возле него. — Не его ли призрак поджигает для тебя торф? — Может быть, — ответил старик. — Вполне может быть, ведь когда я разговариваю с ним, он никогда не отвечает. И всё же одной ночью он стоял здесь воплоти и священно клялся на своём кинжале отомстить человеку, который предал тебя сайджеран дерг. Мои собственные два глаза его видели, мои два уха его слышали, и я молил Всевышнего дать силу его руке — ведь это было когда ты покинул нас, драгоценность моего сердца, и был в тюрьме. — Но ты ведь, конечно, не имеешь в виду, Энгус, — сказал его озадаченный воспитанник, — что Лахлан приходил сюда после моей поимки? Ты имеешь в виду, что видел его призрак. Ведь воплоти он никогда не возвращался в Слохд-нан-Иан. — Нет, на одну ночь он вернулся, — настаивал старик, — на одну ночь, в темноте. Никто не видел его, кроме меня, потому что я открыл ему дверь; и он не хотел идти к Ардрою или видеться с кем-то, кроме своего отца, потому что ему было плохо от горя и стыда, что он оставил тебя на Бен-Лу на волю твоего врага. А, Мак их Алайн, я ли не предвидел, что столько всего упадет на тебя из-за человека, к которому тебя приведет цапля! Но чего я не видел — так это что он предаст тебя сайджеран дерг! Пусть скорее Лахлан сдержит свою клятву, и да выколют вороны глаза предателю! Пусть кости его никогда не упокоятся! Пусть его призрак! Юэн подскочил в испуге. — Энгус, хватит! Что ты говоришь! Этот мужчина, английский командир, не предал меня: он спас меня, очень рискуя собой. Если бы не он, красномундирники бы застрелили меня, как собаку, если бы не он, я бы не сбежал из их рук по пути в Инверлохи. Забери это проклятие… и Бога ради скажи мне, что ты ошибаешься, что Лахлан клялся отомстить не ему, а мужчине, который взял меня в плен, равнинному шотландцу по имени Гатри. Это ты имеешь в виду, Энгус, не так ли? Но Энгус покачал свой седой головой. — Мой сын поклялся отомстить мужчине, который был твоим гостем, английскому командиру, который нашёл тебя в хижине на Бен-Лу, выдал тебя и рассказал солдатам, кто ты. Лахлан узнал об этом из разговоров, подслушанным им в темноте в лагере равнинца. Он хотел, если сможет, отомстить и ему, но он клялся определенно против другого, английского командира, потому что он преломил тебе хлеб. Так что он поклялся на железе, что не успокоится ни днем, ни ночью, пока злой поступок ему не воздастся — он клялся здесь на бидаге, на котором вы оба увидели кровь в тот день у озера и который ты приказал ему не выкидывать. Я думаю, он хотел вернуться назад и залечь в ожидании английского командира, пока он будет возвращаться через перевал Корриарррик и застрелить его из мушкета, который он украл у одного из красномундирников. Но сделал ли он это, я не знаю. Сбитый с толку и с ползущим по спине холодком, Юэн молча слышал, надеясь, что ему, может, удастся отделить правду от лжи в этом порождении затуманенного рассудка старика. Но с последними словами появился луч утешения. Нет, Лахлан не преуспел в подобной попытке, слава Богу. И его полное исчезновение с тех пор — ведь Уиндем возвращался через Корриарик в мае — указывало лишь на то, что он попал туда, где не сможет осуществить свою ужасную и бредовую клятву. Юэн глубоко втянул воздух в облегчении; однако было довольно кошмарным надеяться, что его сводный брат мёртв. Всё же, он сделает все возможные предостережения. — Энгус, если, когда я уеду, — сказал он, — Лахлан вернется, объяви ему прямо от меня бросить идею мести; скажи ему, что если бы не английский командир, я бы сейчас лежал там же, где лежит бедный Нил. Интересно, похоронил ли Нила кто-нибудь, — добавил он чуть слышно. Но Энгус услышал. Он поднялся. — Лахлан похоронил его, когда пришел за тобой, Йоэн, и понял, что тебя нет, и тогда, как он мне сказал, он чуть не вонзил кинжал себе в сердце. Да, он остался, чтоб похоронить своего брата, и так, когда он пришёл в лагерь красномундирников, тебя уже отвезли в Килкумейн. Но всю ночь он ошивался у палаток и слушал разговоры красномундирников — он ведь, ты знаешь, хорошо говорить по-английски, — и пытался попасть в палатку их начальника, чтоб убить ему, но не сумел. Так что он поспешил к Ахнакарри, нашёл Мак Доул Ду и умолял его пойти с кланом осаждать форт Килкумейна и достать тебя оттуда, но у вождя было недостаточно людей. Так что Лахлан тайком пришёл сюда, чтоб рассказать мне, что он не смог остановить красномундирников от твоего захвата, и что не Нилу повезло не больше, потому что он умер у двери снаружи ещё до того, как они зашли к тебе, и что всё, что ему оставалось — убить англичанина, и это он и поклялся сделать. Но теперь, кажется, англичанина убивать не надо? — Тысячу раз нет! — вскричал Юэн, очень внимательно слушавший этот рассказ, который точно звучал так, как будто был напрямую с губ Лахлана, и часть из которого, как он знал от Арчи, была правдивой. — Помни это, если Лахлан сюда придёт. Но я не могу понять, — продолжил он, хмурясь, — как, если Лахлан услышал столько разговоров солдат, он не услышал правда и не узнал, что майор Уиндем вбежал и спас меня от расстрела. Конечно, это должно было быть у них на руке, и тогда не было вопроса в том, что меня забрали. — Я не знаю, что ещё услышал мой сын, — сказал Энгус медленно, — но когда один мужчина ненавидит другого, не жаждет ли его ухо слышать зло вместо добра? — Да, я подозреваю, он правда ненавидел майора Уиндема, — вдумчиво сказал Юэн. — Значит это была причина — ему нужен был повод… Действительно, мне стоит благодарить Бога за то, что ему так и не удалось исполнить свою клятву. И, судя по его долгому отсутствию, я боюсь — нет, я уверен, — что он присоединился к бедному Нилу. Увы, оба моих брата погибли за меня, и дети Нила остались без отца! — Но Энгус Ог пойдёт с тобой, не так ли, сын моего сердца, чтоб он тоже мог встать грудью между тобой и твоими врагами? «Этого он никогда не должен делать,» — подумал Юэн. — Да, он идёт со мной. Дай мне своё благословение, отец, и когда я приду обратно, даже если твои глаза меня не увидят, не коснутся ли меня твои руки, как сейчас? — и он положил старые ладони себе на плечи, пока стоял там на коленях. — Нет, я не коснусь тебя, сокровище моего сердца, — сказал Энгус, пока его пальцы блуждали по нему. — И я не вижу, вернёшься ли ты обратно, и уплывешь ли ты вообще за большую воду от своих врагов. Всё темно… и ветер с моря полон печали, — он положил ладони на голову Юэна. — Но я благословляю тебя, сын мой, всеми благословениями Бригитты и Михаила; оберегом окутывала Мария своего Сына, Бригитта вкладывала в свои знамения, Михаил в свой щит… рана тебя да не коснется, море да не утопит… — он ушел в заученные наизусть куски шиана или заклинания-оберега, но до конца он не дошел: его руки вновь упали на колени, он наклонился назад и закрыл глаза. Юэн наклонился вперед и подбросил торфа в огонь. — Скажи мне одно, отец, — сказал он, смотря на него снова. — Даже если я никогда не покину берега Мойдарта, а буду убит здесь, или утону в море, что, наверное, и означает тот ветер, чьи стоны ты слышишь, скажи мне, в будущие дни, ты видишь сына моего или незнакомца, управляющего Ардроем? Энгус открыл глаза, но он так долго молчал, что кулаки Юэна начали сжиматься всё сильнее и сильнее. Но наконец старик заговорил. — Я видел, как ребенок бежит по кроме Лох-на-Хиолэра, и у него твоё имя. Юэн глубоко вдохнул и встал, и, когда его отец-воспитатель тоже встал с его помощью, расцеловал его в обе щёки. — Что бы тебе не понадобилось, Энгус, спрашивай у мисс Кэмерон, как спросил бы у меня. — Ты забираешь у меня единственное, что мне нужно, — сказал старик грустно. — Тем не менее, так должно быть. Благословение, благословение идёт с тобой и уведет тебя безопасно через белые пески к той, кто ждёт тебя… и пусть мои благословения да приведут тебя обратно, хотя я могу и не поприветствовать тебя по возвращении. *** Когда Юэн снова медленно спускался вниз по тропинке, он осознал, что думает о том, как почти год назад, прошлым августом, спускался по ней за Китом Уиндемом. История о клятве Лахлана встревожила его, но теперь она представала перед ним в куда менее грозном свете. Либо неспокойный дух его сводного брата к этому времени упокоился, либо весь рассказ был плодом обеспокоенного воображения старого ясновидца, где различие между живыми и мёртвыми было таким хрупким. Так что он забыл Кита Уиндема, Энгуса и всех. Лох-на-Хиолэр лежало перед ним в закатном свете, свете таком спокойном и улыбчивым, что в его сонной яркости, отражавшейся на горы вокруг, озеро было самим сердцем умиротворения. У Юэна было чувство, что и его сердце там утонуло. И по совей собственной воле он прощался с озером и горами, островом и рыжим камнем. Он теперь вспомнил, как Элисон говорила, что ему будет трудно выбирать между ними и ей. Была ли она права? Было место, где ненадолго не было берега, а лишь болотистая земля, и где вода доходила до камышей и травы, слегка их покачивая. Он подошёл к нему, и, с трудом наклоняясь, зачерпнул ладонью воды и поднял к губам. Возможно, это священное питье даст ему вспоминать во снах этот вид так же ярко и резко там, в стране изгнания, куда, как и его отец, как и все, кто не рассчитал цену, он отправлялся. Пока он пил, раздался громкий хрип у него над головой, и, поднимая взгляд, он увидел цаплю, пролетающую свой медленный, волевой путь через озеро в сторону заката. Это вполне могла быть почти та же цапля, на которую они с Элисон смотрели вечером прошлым летом, когда она, казалось, прибыла с западного побережья, как вестник того, кто там высадился. Теперь она вновь летела к побережью, как и он, вне закона, собирался, и куда скоро отправятся и его вождь с принцем-беглецом. В маленький год между двумя полетами цапли над Лох-на-Хиолэром, всё приключение началось и завершилось. Что ж, если ему осталась ещё его жизнь, то он должен был однажды вернуться и возобновить борьбу. Юэн снял берет. — Боже храни короля Якова! — сказал он твердо и отвернулся от зеркальных гор, чтоб пойти по тому же пути, что и цапля.