Глава 10

Однажды он принимал ванну после тяжёлого дня на службе. Разомлев от горячей воды - на миг прикрыл глаза и неожиданно уснул, откинув голову на покрытый полотенцем бортик. А жена, обеспокоенная его долгим отсутствием, решила принести ему в ванную комнату рюмочку коньяка и закуску. Войдя, Анна заметила, что Яков спит и стала молча им любоваться. Его точёные черты расслабились во сне и какая-то горькая складка вдруг появилась на этом высоком лбу древнеримского мыслителя. "Мой бедный...Что видится ему ? Что тревожит? О, как бы я хотела, чтобы он всегда был счастлив и покоен! Ведь столько тяжёлых событий, боли и клеветы было в его жизни... Одна тюрьма чего стоила, подорвав здоровье, сократив оставшиеся ему годы! Сколько людского горя, сколько преступлений видел он! И я, малодушная, почти предала, почти отказалась от него, вновь и вновь раня это любящее сердце своей холодностью, игнорированием, попытками убежать, выйти замуж за другого. И ни слова жалобы или упрёка от того, кому я причинила столько боли... Я почти потеряла Якова из-за последней дуэли ! Вот старый шрам на плече от пули князя, а вот едва заживший, на правом боку - от пистолета Клюева... этот от давней ножевой схватки с бандитами... а вот ещё один, когда его арестовали". Ей захотелось погладить его шрамы, прикоснуться к ним губами. Яков оказался настолько великодушен, что простил ей прошлые ошибки и приблизил к себе снова, отплатив за её несправедливое отношение лишь бесконечной любовью. От нежности и стыда за своё поведение сильнее забилось сердце... И Анна клятвенно пообещала себе быть ещё ласковей с ним, ещё внимательнее, чтобы больше никогда не быть причиной его огорчений. Внезапно, без всякой связи с текущими думами, её бросило в жар при мысли о приближающейся ночи... о том чтό он прежде делал с ней... и чтό он с ней ещё сделает... Его фантазия была неистощима. Как умирающий от жажды в пустыне, дорвавшийся до спасительного источника, Яков, наконец став мужем Анны, фонтанировал чувственными идеями, вновь и вновь забрасывая её на вершину блаженства! Она никогда не могла предположить, какая восхитительная мысль придёт ему в голову в следующий момент. И вместе с тем, Анна с гордостью сознавала, что весь этот ураган ощущений, море страсти и долгие часы изысканных ласк были только для неё, для неё одной! И это наполняло душу небывалым восторгом и трепетным ожиданием... Хотя однажды она спросила его, ревниво - подозрительно заглянув ему в глаза: - Скажи, а с Ниной ты тоже проделывал все эти интересные штучки? Или с кем-то ещё? Яков только рассмеялся в ответ: - Не волнуйся, сердце моё. Нина или другие тут вовсе ни при чём. Я не делал с ними и сотой доли этих... как ты там сказала? Интересных штучек? Нет, это ты вдохновляешь, зажигаешь меня! Все мои фантазии связаны только с тобою. И так будет всегда! Ты изменила мою душу и мысли. И я бесконечно счастлив от того, что могу тебя порадовать. Но скажи, - тут он вдруг с тоской взглянул на неё, - может, для тебя всё это слишком? Тебе неприятно, и ты хочешь остановиться? Достаточно только намекнуть... - Ну уж нет, господин Штольман! Только попробуйте прекратить ваше волшебство, и я с вами разведусь! - маленький кулачок шутливо ударил его по груди, напомнив обоим её притворный гнев в деле Уллы, когда он запер Анну в полицейском участке для безопасности! Тот облегчённо выдохнул: - Ну, тогда держись, Аннушка. У меня ещё столько нереализованных идей!... Всё это пронеслось у неё в голове, пока Анна смотрела на спящего Якова. Она тихо приблизилась к мужу, поцеловала его руку, свесившуюся с края ванны, а он вздрогнул, просыпаясь : - Солнце моё... я, кажется, задремал... всё хорошо? - Да, любимый, просто принесла тебе кое-что перекусить... Я уже ухожу, не буду мешать. Но Штольман, уже отдохнув и восстановившись - не пожелал, чтобы она уходила. Моментально избавив её от домашнего платья, потянул к себе в ванну, смотря на неё зачарованным взглядом. Анна, смеющаяся, разрумянившаяся от теплой воды, с атласной кожей, на которой жемчужинами искрились капельки в свете свечей, была дивно хороша! Он не удержался, взял в руки её маленькую ступню и стал покрывать поцелуями каждый пальчик, нарочито медленно поднимаясь вверх по бедру... Яков целовал так нежно, так бережно и осторожно, что Анна еле ощущала его касания, но вместе с тем чувствовала их всем своим телом. Никогда прежде она ещё не сталкивалась с почти молитвенным почтением, преклонением - тем более от того, от кого меньше всего можно было этого ожидать... от такого взрослого, холодного рационалиста, каким был прежде Штольман. Но, как он и говорил жене ранее, она изменила его и сделала другим: нежным, ласковым, страстным и отзывчивым. Он считал это полностью её заслугой, и Анну немного пугала такая власть над телом и душой другого человека... Но и возбуждала невероятно, позволяя гордиться силой, равной только богам, которые превращали воду в вино, а диких зверей - в людей! Так что сама поставила вторую ножку ему на грудь, сказав повелительно: - Ещё! - Слушаюсь, моя богиня! Его губы заскользили по второй ноге, замерев на шелковистой коже её бёдра, но не касаясь тайных местечек... пока не касаясь... Вся трепеща, не в силах больше выносить эту дразнящую ласку, она сама приникла к нему, опустилась сверху, стала осторожно двигаться. Он обнял её, покачивая на себе, прижимая. Вода закружилась водоворотами вокруг и между них - словно море. Восторг обладания, сбывшейся любви, пьянящее счастье - безбрежное, как небо. Словно со стороны она услышала свой стон... И вот он, сладкий финал - для обоих...