Глава 15

Анна стояла у окна, глядя в туманный рассвет. Уже несколько часов она ждала. Ждала Якова. И вот больничная повозка остановилась около имения. Этот день был особенным - её муж, целых два месяца лежащий в больнице в странной полукоме после взрыва на железной дороге, наконец возвращался домой! Семья навещала Якова там ежедневно, но Анне всё-таки было легче поверить, что дома муж и отец её детей придёт в себя. Ей хотелось говорить с ним наедине, хоть она и знала: его сознание почти мертво. Но она верила: голос её способен оставить след. Надежда, что его разум, хоть и затуманенный, всё еще пульсирует где-то внутри, жила в ней... Там, в больнице, после первых критических часов лечения, он наконец открыл глаза. Но ничего не говорил и никого не узнавал. Страшный кровавый шрам змеился по правому виску и исчезал в гуще тёмных с проседью волос. Правая рука была сломана и лежала в лубке. Раны... ссадины... Когда Анна впервые после произошедшего увидела изломанное любимое тело, то разрыдалась и плакала почти час. Но затем взяла себя в руки и принялась ухаживать, делая лишь краткие перерывы на отдых. Ситуация была тяжёлой. Когда Якову давали поесть - он ел, а потом снова погружался в странный полусон, полубодрствование. Остальные его рефлексы оставались на нуле, и Анне пришлось вспомнить свои навыки сестры милосердия, чтобы ходить за ним самой, не давая ничего делать персоналу, который пытался занять её место. Все родственники и друзья перебывали в палате Штольмана. Слёзы и причитания родных невозможно расстраивали, но Анна старалась держаться. Однажды она увидела, как плачет в своём кабинете доктор Милц - этот старый, всё на свете повидавший врач. Но, строгая, с абсолютно сухими глазами - подошла к нему и пожала его усталую руку: - Он придёт в себя, доктор... Я точно это знаю! Анна не давала себе отдыха, и впервые её неподвластное времени лицо прорезали робкие морщинки горя... И вот он наконец дома - лежит в их бывшей спальне. Анна переселилась в кабинет и лишь по вечерам позволяла себе прилечь рядом с мужем, лаская любимые волосы и осторожно гладя шрам, который уже превратился в тонкую ниточку. Раны на теле зажили, и о них напоминали только красноватые рубцы. Для ухода за Яковом в дневные часы была нанята опытная сиделка. Вот и сейчас, в ночной тишине, когда дети спали в своих кроватях, Анна сидела рядом, держа его за руки... эти ещё недавно тёплые, полные жизни руки, так нежно гладившие её лицо, когда он склонялся к ней с поцелуем. Теперь же они были неподвижны и холодны! Она прижала их к своей груди и начала говорить шёпотом: - Яков, любимый мой, очнись... Я здесь. Я люблю тебя. Твои дети ждут и скучают. Ты не один - я с тобой…" Мраморное лицо не ответило. Только тишина и холод заполняли комнату. В отчаянии, Анна придвинулась ближе, взглянула в глаза, отражающие безмолвную пустоту. И вновь попробовала обратиться к его духу, как делала это все прошедшие страшные недели: - Дух Якова Штольмана, явись мне! Если ты меня слышишь - дай мне знак... скажи, что ты со мною. Ни шевеления... ничего, кроме лёгкого дыхания. Потянулись мрачные дни. Каждый вечер, когда солнце клонилось к закату, Анна садилась у кровати, тихо рассказывая Якову об их счастливых моментах: о том, как они вместе гуляли по заснеженному лесу, как смеялись с детьми, как он смотрел на неё с такой нежностью, о первом поцелуе в затонской гостинице, об их жарких ночах… С надеждой вглядывалась в него: не задрожат ли ресницы? Не шевельнется ли уголок рта? Но Яков молчал. Его лицо было безжизненным, словно египетская маска. Анна вспоминала время, прошедшее с катастрофы, и снова непрошенные слёзы катились по щекам... В первые дни после ужасного происшествия дядюшка Миронов развернул бурную деятельность. Благодаря его неограниченным средствам, в палате Якова перебывали все самые именитые медицинские светила из обеих столиц! Они глубокомысленно покачивали головами, прикладывали к телу и голове раненого какие-то мудрёные инструменты и собирали бесконечные консилиумы. И всё это не помогло. Дядюшка даже зафрахтовал специальный пароход, могущий доставить больного в Базель - швейцарскую клинику изучения мозга, - но Анна наотрез отказалась отпускать любимого в чужую страну. - Когда он придёт в себя, - категорически заявила она, - я хочу, чтобы он проснулся дома в окружении родных и друзей, а не в одиночестве... непонятно где! И ещё неизвестно, смогут ли что-нибудь сделать эти твои хвалёные врачи... Ей пришлось выдержать долгую битву с Петром Ивановичем, который горячился, уговаривал, настаивал, и наконец начал кричать, что Штольману не помогут в России, где нет специалистов такого уровня как в Швейцарии! Но Анна была непоколебима: муж останется здесь - с семьёй!.. Она вспоминала дальше... В результате теракта девять человек - военных и гражданских - погибли, и тридцать шесть было ранено, включая Якова и троих полицейских. Из раненых потом ещё пятеро скончались в больнице. Революционеров, задержанных через пару дней благодаря анонимному письму одного из их добровольных помощников, недовольного размахом бойни, приговорили к смертной казни и повесили на дворцовой площади Петербурга около семи утра ясного и холодного февральского дня. Некоторые родственники жертв присутствовали при этом... Анна не поехала. Она молилась за погибших и несчастные семьи - и даже смогла поговорить с несколькими из ду́хов, передав родным наказы, слова любви и прощания... Её размышления прервал Митя, появившийся рядом, тревожно глядя на неё большими голубыми глазами: - Мамочка, папа постоянно спит, - тихо сказал ребёнок. - Он всё забыл… всё хорошее и нас... Анна уловила в его голосе усталость и боль - страдание, которое разделяли все четверо. Она так часто в последнее время слышала, как всхлипывает в общей спальне близнецов Саша! Но только теперь вдруг осознала, какую цену за произошедшее платили их дети, ежедневно видя недвижимого отца и отчаяние матери. Вся в своих переживаниях - забыла, что должна была заботиться о них и защищать от бед! На следующий же день она отправила близнецов к тётушке Олимпиаде, в надежде, что им будет там легче. Вместе с внуками уехали и родители Анны, переживающие горе дочери как своё, но не в силах чем-то помочь.