24. Как мы придумали, у кого попросить деньги

Вышли мы от Кильки в расстроенных чувствах. На пороге ещё с Сергеем Валерьевичем столкнулись. — Вы что, — говорит, — даже чаю не попьёте? И коробку с пирожными так выразительно на одном пальце за бечёвку покачивает, будто действительно собрался нас чаем поить. И пирожные, зараза, мои самые любимые взял, полосатенькие такие с прослойкой кислого джема и шоколадной глазурью! Прямо знает, чем искусить. — Мы спешим, — говорю, — извините. Схватил Колоска за руку, к лестнице прошмыгнул — и дёру. И сердце так в груди замолотилось, ужас! Почему-то мне показалось, что обэжэшник нас сейчас догонит, насильно усадит пить чай и всё-всё выпытает. А потом ещё ремнём налупит, чтоб неповадно было. Хотя мы-то что, мы просто случайно узнали про Килькин косяк, я вообще жертва! Бегу, значит, в груди колет, а в голове уже оправдания зреют. Но никто за нами, конечно, не погнался. Выбежали мы на улицу, выдохнули, а потом я говорю: — А он его, получается, не за скафандр лупил, раз не знает. Значит, мы это, как говорится… Пальцем в небо ткнули, вот. И угадали. А Колосок говорит: — Мне кажется, всё же за скафандр. Просто он по подозрению лупил, а если узнает наверняка, то и вообще убьёт. И замолчали мы оба, переживая Килькину трагедию. Уже почти возле моего дома я очнулся и говорю: — Лучше в лагерь съездить на две недели, чем так всю жизнь мучиться. А Колосок молчит. Тут до меня дошло, что его эта тема напрягает, и я говорю: — Надо придумать, у кого денег одолжить. — Занять, — говорит Колосок. — Ну, да, — говорю. — Без разницы. Как думаешь, у кого можно попросить пять тыщ и не спалиться? Колосок подумал, а потом говорит: — Мне кажется, у Гвидона.