26. Как мы убеждали Гвидона

В общем, скоро мы уже сидели прямо на кровати у Гвидона в комнате (со стульями там туго, только табуретки, но они все заняты стопками книг и другим барахлом), пили чай и делились новостями. Гвидон сначала просто внимательно слушал, но мы ему подбрасывали всё новые и новые подробности, и он становился всё задумчивее. Когда речь зашла о Кильке и его тёрках с обэжэшником, даже к гитаре потянулся, но играть не стал, передумал. А я уже почти дорассказал, самое главное осталось. — Ну и вот, — говорю. — Кильку вроде как палить нельзя, а скафандр возвращать надо. У вас не будет пяти тыщ? Тут Гвидон гитару всё же взял и наиграл что-то такое очень ехидное. — Ты, — говорит, — Короленко, дипломатом можешь стать, задатки имеются. — Я, — говорю, — трупом могу стать, если вы не поможете. В этой «Снежинке», наверное, вообще выжить невозможно! — Думаешь? — говорит. А у самого лицо серьёзное, даже мрачное. — Знаю, — говорю. — Представляете, сколько издевательств зимой можно придумать? Кросс бегать по морозу, в прорубь нырять, снегом обтираться… Тут Гвидон немножко хмыкнул. — Да тебе впору свой лагерь открывать, — говорит. — Знаешь толк. — Да ну вас, — говорю. — Что, скажете, не так там будет? Он головой покачал. — Не знаю, — говорит. — Связь ни с кем не поддерживаю, не слышал. Вообще про зимние лагеря не слышал. — Новинка сезона, — говорю. А Гвидон говорит: — Не дуйся. — Я и не дуюсь, — говорю. А он говорит: — У тебя губа почти до пола свисает. Ну, я губы поджал поскорее, сижу, пытаюсь не обижаться, а Колосок говорит: — Мы, если что, вдвоём в «Снежинку» поедем. И руку мне сжимает. Тут уж Гвидон возмутился. — Да что вы за люди такие, — говорит. — Сходим завтра и выкупим этот ваш скафандр.