Глава 6

      Этим летом случилось ещё кое-что. Июнь был ласковым, лёгкий запах жасмина наполнял комнаты. Мы сидели наверху лестницы в доме номер 31, ожидая прибытия гостя. Наконец, когда часы в гостиной прозвенели, отбивая четверть десятого, за входной дверью раздался щелчок — гость трансгрессировал на порог. Агата отворила дверь и пригласила Альбуса Дамблдора войти. Дамблдор был одним из тех немногих не только у нас, но и на материке, кто разбирался в ментальной алхимии — так называют сейчас легилименцию и окклюменцию, — а ещё один из немногих, кто хранил тайну Мелании. Я осталась сидеть на лестнице, в то время как Ани прошла в гостиную.        Дамблдор уже был в этом доме, когда Мелании исполнилось пять, и дар только проявился. Маленькая девочка тогда пробралась в мысли могущественного волшебника и что-то даже успела увидеть, пока Альбус не отвлек её воспоминаниями о шоколадной лягушке. Как и пять лет назад, он пришёл, чтобы проверить, как развиваются её способности, и как она научилась их контролировать. А контролировать дар было нужно. Ани говорила, что иначе начинаешь ощущать беспорядочный поток чужих мыслей как назойливое жужжание. Мысли влекут за собой чужие эмоции, и если не выработать привычку концентрироваться только на своём, то можно сойти с ума. Думаю, в этом была причина её патологической невнимательности к другим. Сейчас я это понимаю. Правда тогда я была ещё слишком маленькой, чтобы на это не обижаться. Для меня, кстати, до сих пор остаётся загадкой, как пятилетняя девочка тогда, вороша мысли могущественного мага, без труда отыскала именно те, что косвенно связаны с ней. Может, это была вовсе не случайность? Как и разговор, который Дамблдор начал тем июньским утром.        — Ты помнишь, как я приходил сюда пять лет назад?        Мелания зажмурилась, отыскивая в памяти этот визит, а затем проваливаясь ещё глубже, в чужое воспоминание, которое до сих пор хранилось в шкатулочке на одной из полок её сознания. Что тогда она увидела в голове директора? Шумная, грязная улочка рабочей окраины, возможно, Лондона. Скудно освещённая комната, мебель, заваленная тяжёлыми книгами, худощавая женщина и очень похожий на неё бледный мальчик. Чёрные прямые волосы доходили почти ему до шеи, он сильно сутулился от присутствия Дамблдора, будто боялся чего-то, и украдкой смотрел на входную дверь.       Мелания резко распахнула глаза. За пять лет она ни разу не возвращалась в то воспоминание и, теперь взглянув на ту женщину ещё раз, кое-что осознала.       — Кто она?         Эти слова были адресованы матери. Строгое лицо Агаты было как всегда непроницаемым, она молчала. Мелания могла не давать никаких уточнений — какая именно «она» — между ними было особое взаимопонимание, Агата просто видела то, о чём думает дочь.       — Она похожа на тебя как две капли воды, — Мелания всматривалась в лицо матери, вытягивая шею.         — Она твоя родственница? Твоя кузина … или… — она прищурилась, глядя матери прямо в глаза, и уже уверенно произнесла: — Твоя сестра.          — Сейчас же прекрати!         — Почему? Ты же в мои мысли залазишь!       — Я делаю это для твоей же безопасности.       — Значит, этот мальчик — мой брат?         — Профессор, — она повернулась к Дамблдору, — зачем вы ходили к ней? Она тоже легилимент, и её сын?         Дамблдор помедлил.       — Северус талантливый молодой волшебник, но определённо не легилимент.         — Северус, — Мелания медленно повторила имя.         Агата бросила раздражённый взгляд на Дамблдора.        — Дар передаётся только женщинам, — голос Агаты звучал не то торжествующе, не то горько.         — Почему ты никогда не рассказывала мне про свою сестру?         — Это тебя не касается. Мы просто перестали общаться.        Когда Дамблдор ушел, гостиная наполнилась вязким молчанием. Я вжала голову в плечи, как животное, натренированное опасностью, я по опыту Андромеды и Беллатрисы знала, когда должен разгореться скандал. Но в комнате было всё так же тихо.         Через несколько минут Мелания выбежала из гостиной. Она приглашающе махнула мне рукой, прежде чем выйти за порог дома. Я последовала за ней. Мы перешли улицу и оказались в том самом парке, где переодевались за можжевеловыми кустами, прежде чем сбежать в магловский Лондон. Ани с разбегу плюхнулась на газон, я же, расправив подол платья, присела рядом и стала ждать.         — Ты все слышала?       — Каждое слово…       Она резко тряхнула головой. Она так и не призналась, почему ничего не говорила.         — Но, Ани, — мало ли что там произошло!       — Ты не понимаешь, Цисси, — она придвинулась чуть ближе ко мне, пальцами загребая немного земли, будто искала опору. — Мне нельзя врать. При любом подозрении она лезет мне в голову. Я не скрываю от неё ничего. Доела ли я кашу или выкинула, прибралась ли в комнате или просто запихнула всё под кровать. По любой мелочи! А сама? Утаила от меня родную сестру и ещё то, что у меня есть брат. Понимаешь?         — Понимаю, — сказала я машинально. Но понимала я совсем другое. Так уж было заведено в нашем мире. У всех был этот дядя, или сестра, или кто там ещё, о ком никогда не упоминали за ужином, не приглашали на семейные праздники и не отправляли сов с открытками. Лишний, вычеркнутый из всех завещаний и семейных книг. Тот, кем я всегда боялась стать. Всего пара домов разделяла 12-ый и 31-ый, и такая пропасть.        — Я должна найти его. Я запомнила некоторые детали района и думаю, это где-то в Лондоне. Если я опишу всё Сириусу, он точно поможет найти его.         — Пойдём!         Я, как и всегда, послушно побрела за ней, хотя внутри меня сковывал ужас. Может, оттого что моя подруга целых 12 лет не знала о наличии семейной тайны, она не понимала, как опасно их раскапывать. И как же я до сих пор не увидела, что она, Андромеда и Сириус были на самом деле так похожи. Подходя к дому, Мелания успела придумать тысячи версий, даже самых безумных, как найти этого мальчика, чтобы выяснить у него всё. А я только сильнее злилась — очередная игра, в которую она меня втягивала, казалась уже не такой безопасной.         Всё решилось очень быстро. Оказалось, что Сириус знал мальчишку по имени Северус Снейп.         — Ха! Это что выходит, что Нюниус — твой брат?        — Почему ты так его называешь?         — Долгая история, — Сириус по обыкновению закатил глаза.        — Знаешь, где он живёт?        — Еще чего! — мой кузен скривил лицо так, будто почувствовал запах болотного тролля. — Но я знаю, кто может знать. Моя сокурсница, Лили Эванс, кажется, дружит с ним. Но она в Кокуворте, от Лондона примерно час на поезде.        — Мы едем!       — Мы? — снова закатил глаза Сириус. — Хотя постой, что-то в этом есть. Завалюсь с гости к Нюниусу, он наверняка успел по мне соскучиться.         Они, конечно, никуда не поехали. Их почти часовое планирование в комнате у Сириуса закончилось, когда за Меланией пришел отец. Тесей забрал бурно протестующую дочь домой, а оттуда трансгрессировал с ней в Кейтнесс. У Агаты всегда был наготове план, как запрятать дочь куда-то очень далеко, где её не достигнут неприятности. Больше до конца лета мы не виделись.         Она писала мне длинные письма, полные обвинений матери. Ей удалось разболтать Минерву, которая, видимо, тоже не поддерживала семейные секреты. Сестру Агаты звали Эйлен. Она вышла замуж за магла, поэтому была вычеркнута из родовой книги. Агата всегда была близка с сестрой, но общаться с ней теперь не могла, потому что их отец, один из богатейших людей в Европе, запретил это делать под страхом отлучения от наследства.         Я ожидала чего-то такого. Тех, кто связывался с маглами, в наших семьях называли предателями крови. Считалось, что разбавление крови ведёт к исчезновению магии. Дети от таких союзов могли не унаследовать магию. Никто, правда, не объяснял, откуда в таком случае в чистокровных волшебных семьях брались сквибы. Раньше детей до 5–7 лет могли вообще скрывать, пока не подтвердится, что они волшебники. А ещё иногда дети просто исчезали из семей. В лучшем случае их помещали на чердак или подбрасывали сердобольным маглам. Я никогда не задумывалась, было ли это хорошо или плохо, я просто запоминала, что так должно быть. Я знала, Мелания воспитывалась по-другому. Макгонагалы были, как Вальпурга снисходительно сообщала, «либеральных» взглядов. И всё же они были чистокровными и состоятельными и жили на площади Гриммо. Это всё, что требовалось, чтобы быть «своими».       Я не пыталась объяснять это Мелании. Не старалась вступать с ней в дискуссию, но немного боялась. Сейчас Блэки принимают Макгонагллов, но что будет, если Мелания также влюбится в магла? Сможем ли мы тогда дружить, должна ли я буду выбирать между ней и семьёй? Я гнала от себя эти страхи. Как же было бы проще нам дружить, учись она на Слизерине. Я бы объяснила ей со временем, как нужно себя вести, как думать. Лишь бы только её никогда не отвергли и не исключили из нашего круга. Вот такие у меня были мысли. И я не буду их скрывать, только не от этих страниц.         Гнев моей подруги постепенно превращался в некоторую одержимость. Она даже пыталась объявлять голодовку, её возмущало, что у неё было много денег, а у её брата не было совсем. Иногда она рассказывала мне о кошмарах — о слишком худом мальчике в плохом районе. А ещё, и это её почему-то возмутило больше всего, мать солгала о том, что училась в Когтевране, хотя обе сестры Принц закончили Слизерин. Мелания недоумевала, почему мать врала даже в таких, казалось бы, мелочах.         Спустя несколько лет я от скуки принялась разглядывать стену в слизеринской гостиной, увешанную трофеями. Помимо грамот и кубков там были и фотографии. И вот, на одной из небольших чёрно-белых карточек я увидела двух удивительно похожих друг на друга ведьм. Обе худые, с прямыми длинными волосами, они сдержанно улыбались, крепко держась за руки. Позолоченная надпись внизу гласила: «А. и Э. Принц, шестой курс, пятый курс».        Много тайн открыло то лето. Но одна ложь — та, что казалась самой мелкой — стала для меня понятна только теперь.       Если хочешь что-то спрятать от дочери-легилимента, тебе придётся не просто промолчать. Придётся выстроить для неё целый новый фасад, новый образ. Иначе она, потянув за любую из ниточек, быстро могла бы размотать клубок лжи и узнать секрет, за который Агате всю жизнь было стыдно. Со своим судьёй сживаешься, но как же невыносимо видеть разочарование в глазах своих детей. Особенно в этих голубых и суровых, как море, глазах.         Я отвечала ей на каждое письмо. Я заваливала её вопросами о Кейтнессе, просила рассказать, как поживают наши общие места, тайнички, как там на озере, разрешает ли тётка ей полёты над садом, как в то наше лето? Я была очень изобретательной, пытаясь разговорить её. Я делала это, потому что боялась, что она задаст вопросы мне. И мне придётся сказать ей, что Беллатриса при каждой ссоре называет Андромеду предательницей крови, что в нашей семье не принято влюбляться в маглов, что фамильная тетрадь испещрена заплатами. Что некоторые из Блэков и Розье имели только дату рождения и прочерк вместо даты смерти. Будто и не умирали вовсе, а просто растворились в этой чернильной полоске. Провели ли они свою жизнь на чердаке, как затворники, или же судьба им благоволила, распределив в семьи фермеров, обедавших в деревнях близ родового гнезда? И ещё мне пришлось бы сказать, что Агату я понимаю больше, чем свою лучшую подругу. А Ани в письмах была так яростна, что я испугалась. Что если она сама поймёт, какая я на самом деле. Вот я и молчала о главном событии, произошедшем тем летом, повторяя лишь: Кейтнесс, Кейтнесс.         Однажды вечером, после моего возвращения из Лондона, моя мать пришла ко мне в комнату перед ужином. Друэлла была как обычно немного заспанной — лето делало её сонной. Она села на парчовую банкетку у кровати и оглядела меня с ног до головы.         — Ты моя самая красивая дочь!        Я вспыхнула.        — Брось! Ты так всем говоришь.        Она покачала головой.        — Беллатриса красива, но слишком несдержанна. Андромеда... ну, — она махнула рукой, — о ней и говорить не стоит. А вот ты… Ты похожа лицом на отца, но вот волосы, — она провела рукой по воздуху, будто гладя меня, — и самое главное — характер у тебя мой. Запомни, дорогая, что ты всегда можешь прийти ко мне. Всегда, чтобы ни случилось. И я пойму тебя лучше всех.         — Мама, что ты хочешь сказать?       Она ненадолго закусила губу, а потом продолжила:       — Отец не хотел, чтобы я говорила тебе заранее. Но думаю, что он неправ, — она помедлила. — Вчера были улажены последние формальности. Отец договорился о твоей помолвке.         — С кем? — я спросила это чересчур взволнованно, потому что Друэлла тут же наградила меня оценивающим взглядом.         — О, уверена, дорогая, тебе понравится твоё новое положение.        — Но сейчас черёд Андромеды.        Мать стала серьёзной, от сонливой неги на её лице не осталось ни следа — она стала очень похожа на Вальбургу в этот момент.         — Твоя сестра неблагонадёжна. Думаю, на какое-то время придётся притвориться, что она вообще больна. Она больше не может выходить в свет. Твой статус стал слишком важным для нас.         — Кто же…?         Выучив недавний урок, я старалась напустить в тон большего равнодушия. Договорная помолвка не должна была меня пугать или удивлять — это до сих пор обычное дело в волшебных семьях, чаще всего богатых.         — Это, — она чуть приподняла подбородок, будто добавляя важности словам, — сын Абраксаса Малфоя, Люциус.        Конечно, я знала Люциуса Малфоя. Я видела его в общей гостиной, за слизеринским столом. Он обращал на себя внимание всех девочек. Ни за ужином, ни после я не могла успокоиться, засыпала тоже очень плохо. Кажется, мама действительно поторопилась сообщив мне об этом в то лето. Беллатриса узнала о помолвке с Родольфусом, когда ей исполнилось 14. Она приняла это без особого волнения, как будто ей было всё равно, за кого выходить замуж. Это был наш долг, то, к чему нас готовили поколениями.        Мы должны были поехать в Уилтшир ещё в конце июля, чтобы представить меня семье Малфоев. В этот день обычно делали фото, которое отправляли в газету, чтобы официально объявить о помолвке. Однако в Малфой-Мэнор мы тогда не поехали. Всего через несколько дней, как Друэлла рассказала мне о соглашении, пришло письмо о том, что скончалась жена Абраксаса. Родовое гнездо Малфоев облачилось в траур, а ужин перенесли на неопределённое время. Никто точно не знал, что произошло. Говорили даже, что Валерия умерла родами, хотя колдомедики запрещали ей попытки завести ещё детей.       Моя всегда расчётливая мать увидела в этом событии возможность. Она решила, что за время, которое «так удачно» нам выпало, нужно больше узнать о доме, с которым мы будем связаны. Мои школьные учебники были задвинуты в шкафы. Вместо формул трансфигурации и сложных рецептов я изучала фамильное древо Малфоев, запомнила расположение их виноградников, пыталась вникнуть в их финансовые дела. Малфои были не такими знатными, как Лестрейнджи, но они точно были самыми богатыми. В отличие от других магических семей, их золотые хранилища не оскудели со временем, а только росли. Абсолютно блюдя чистоту волшебной крови, они всё же практически единственные, кто не гнушался торговать с маглами. Их вино подавали и Министру магии, и министру маглов. Они наживались на обмене фунтов на галеоны и наоборот; они, можно сказать, наживались на полукровках — у них в таком обмене была особая нужда.