Глава 7

      В конце лета мы встретились в Лондоне, как обычно. Ани всё ещё грезила знакомством с двоюродным братом и без умолку пересказывала мне то, что удалось выведать у тётки. Он учился на одном курсе с Сириусом, на Слизерине, показывал незаурядные способности по всем предметам. Ани даже сочинила для него небольшую речь и выучила её наизусть — чем меня несказанно удивила. Спонтанность и импульсивность больше подходили ей, чем подобная подготовка.       Мы снова ехали в том же составе: я, Ани, Андромеда и Регулус.       За лето конфликт между моими сёстрами обострился. Они уже не просто кричали друг на друга, они швырялись вазами, стульями, всем, что попадалось под руку. Однажды дело чуть не дошло до палочек, но мать вовремя вмешалась. Обеих развели по разным частям дома и до конца каникул засадили за учебники.       В одной из ссор Беллатрикс так сильно ударила Андромеду, что оцарапала ей щеку кольцом. Мать тут же бросилась исцелять рану — больше всего она боялась, что на лице средней дочери останется шрам. Но Андромеда не подпускала её ни на шаг.       — Пусть будет шрам. Пусть! Пусть никто на меня не смотрит. Беллочка наконец сделала мне одолжение. Я не буду вашим товаром. Никогда! Никогда!       Шрама в итоге не осталось — только еле заметная красная полоска, которая вскоре побелела. Сейчас, глядя на её лицо, я различала лишь бледную припухлость.       С тех пор, как я узнала о своей помолвке с Люциусом Малфоем, моя неприязнь к Андромеде только усилилась. К ней примешался страх быть опозоренной из-за неё и отвергнутой. И даже когда я смотрела в её заплаканные глаза — а плакала она теперь почти всегда — и на припухлость на щеке, я не чувствовала ни капли жалости. Хуже того — где-то в самой глубине я желала, чтобы её вообще не существовало. Тогда эти мысли меня не пугали.       А теперь, пока пишу это, слёзы сами капают на пергамент. Моя сестра. Моя кровь. Та часть меня, которую я так и не успела по-настоящему узнать. Нити, связывавшие нас, истончились до такой степени, что я уже не в силах даже мысленно назвать её словом «сестра».       И всё же я злюсь до сих пор.       Ведь это Андромеда начала выстраивать между нами стену непонимания, это она замкнулась и перестала замечать меня первой. Может, у нее не было сил бороться еще и со мной? Как знать? Если бы она пришла ко мне хоть раз, рассказала, что творится у неё внутри… Я бы не раздумывая предала мать и Беллу, лишь бы утешить и защитить её. Мою красивую, когда-то нежную и тёплую сестру.       Но она выбрала другое. Она смотрела на меня с высокомерным равнодушием, будто я была лишь досадным придатком к матери или Белле.       Когда-то у меня было три сестры.       Одна сгорела в агонии собственного безумия.       Другая отгородилась от меня стеной молчания.       А третья — самая близкая, пусть и не по крови — умерла на моих руках, защищая тех, кого уже было не спасти.       Слишком много скелетов пришлось запирать в шкафах тем летом. Погружённая в мысли, я старалась напустить на себя беспечный вид и изредка старательно кивала, когда Ани в красках расписывала мне достоинства своего новообретённого кузена. Регулус, сидевший напротив, даже бросил чтение книги и во все глаза посмотрел на Меланию. Наконец, будто бы не выдержав, он недоверчиво спросил:       — Ты что, влюбилась, Макгонагалл?! Что, мой братец перестал тебя интересовать?       Мелания хотела было что-то ему возразить, но тут услышала, как Андромеда всхлипнула и обратила ко мне вопросительный взгляд. Я едва пожала плечами, делая вид, что не понимаю, что происходит с моей сестрой, и поспешила перевести взгляд на окно.         И снова падающее за горизонт солнце знаменовало наш приезд в Хогвартс. Пожалуй, учёба никогда не была мне интересна. Я просто тянулась за Меланией, не имея собственных сколько-нибудь значительных увлечений и амбиций, поэтому во всём послушно следовала за ней. Учила я то же, что и она, а на уроках часто повторяла услышанное от неё, неосознанно выдавая её мысли за свои. Наверное, так делать было не нужно, но Ани никогда не обижалась. Может, и вообще не помнила, что когда-то это говорила. Да и я, на самом деле, часто просто забывала, какие из моих мыслей принадлежат ей. После известия о помолвке учёба стала для меня скорее обременительной. Наступал второй год, и мы с Ани ждали от него очень разного — хотя она об этом ещё не знала.       Факультетские мантии. Общий зал. Мелания, быстро обняв меня, тут же побежала к гриффиндорской скамье, чтобы поприветствовать Сириуса — будто не видела его несколько лет, хотя рассталась с ним этим утром перед посадкой в поезд. Эти двое тянулись друг к другу, как колючки репейника к собачьей шерсти. Она обнялась с Сириусом и Марлин, пожала руку Джеймсу, попутно смеясь над какой-то его фразой — Ремуса видно не было. Глядя на них, я будто сиротела, ещё сильнее ощущая своё одиночество.       Подходя к скамейке зелёно-серебряного факультета, я упорно пыталась отыскать глазами только одного человека.       Много раз летом я представляла, что Люциус Малфой первым подойдёт ко мне, только увидев в Большом зале. Может, галантно поклонится, представит своим сокурсникам. Конечно, наши первые взгляды и прикосновения при знакомстве будут неловкими, но потом он подведёт меня к своим друзьям и сообщит:        — Хочу вам представить мою невесту. Что-что ты говоришь, Эйвери? Да, конечно, официального объявления еще не было, но эти формальности скорее для наших стариков, — Люциус говорил в моей голове немного вычурно, как герои старых романов, которые моя мать читала перед сном.       Он, наверняка, захочет узнать меня и познакомиться поближе. Я же буду вести себя точно так, как научила Друэлла, и продемонстрирую свой интерес через осведомлённость в делах его семьи.         А ещё — это, конечно, мы с матерью не обсуждали — я втайне рассчитывала, что в конце учебного года он попросит разрешения поцеловать мою руку. И тогда я ненароком поглажу его прекрасные волосы. Я видела эту сцену на гобелене в маминой спальне: прекрасный беловолосый рыцарь преклоняет колено перед изысканно одетой дамой. Он прощается с ней перед боем, а она кладёт ладонь на его голову, благословляя вернуться невредимым. Всё лето под разными предлогами я пробиралась в мамину спальню, чтобы рассмотреть гобелен подробнее и стянуть пару романтических книг из её личной библиотеки. Перед гобеленом я репетировала, что именно скажет Люциус, прося разрешения поцеловать мою руку.         — Лето будет невыносимо долгим без тебя, моя принцесса. Позволь мне поцеловать твою руку, чтобы это воспоминание помогло мне пережить наше расставание.         Какой же, наверное, смешной я бы показалась Ани, прочитай она мои мысли тогда. И это осознание только усиливало моё раздражение.         И вот я заметила его — моего рыцаря, выделяющегося из толпы грациозной осанкой. Он сидел в середине стола, совершенно игнорируя моё присутствие. А рядом с ним, наклонив голову в его сторону и почти касаясь его плеча, сидела девушка с аспидно-чёрными косами. Он не смотрел на меня. Даже не поворачивал голову в мою сторону и тем более не искал меня в толпе. Вместо этого Люциус притянул руку девушки и поцеловал. Он сделал это очень быстро, вероятно, чтобы никто из сидящих рядом не заметил и не поднял восторженный гомон, как водится у подростков в такие моменты.         Большой зал внезапно стал тесным. С одной стороны — Ани, хохочущая со своими друзьями. С другой — Люциус, сияющий в компании красивой ровесницы. Где-то по разным углам слизеринского стола расселись мои сёстры, бросая друг на друга испепеляющие взгляды. А между ними всеми стою я. И кто эта я? Может, просто тень, которую отбрасывает Мелания.         Да, пустое место, тень. Моё тело первым осознало весь ужас этого внезапного озарения. Будто пытаясь наполнить себя хоть чем-то, я, сев на ближайшее свободное место, принялась без разбору хватать еду со стола, запивая всё тыквенным соком, вкус которого был неимоверно горьким.       Наконец, я почувствовала, как обжигающий ком поднимается к горлу, и, улучив более-менее пристойный момент, выбежала из зала. Добравшись до женского туалета, я только и успела задвинуть щеколду кабинки. Меня вырвало. Пища, вываливаясь, обжигала мне глотку, а в середине живота ощущалась ужасная резь.       Никогда до этого дня я не переживала таких сильных эмоций. Казалось, что обида и негодование разъедают меня изнутри, провоцируя тошноту. Какое-то время мне было больно и противно, но затем я почувствовала приятную пустоту. Желудок освободился и пульсировал, а вместе с ним будто бы освободились и мои мысли.       С тех пор я начала периодически и сама вызывать у себя рвоту — лишь бы вернуться в состояние полной свободы и пустоты.       У Мелании и Северуса тоже всё пошло совсем не по придуманному в голове сценарию. Я не помнила Северуса Снейпа среди третьекурсников, и вот однажды Мелания указала мне на худощавого черноволосого мальчика, чуть сутулящегося то ли от тяжести учебников, то ли из-за страха. Он смотрел исподлобья, будто загнанный в ловушку волчонок. А ещё — я всегда замечала такое — его мантия была сильно потрёпана. Когда он подошёл ближе, я разглядела несколько плотных швов на горловине, которые долго не шли у меня из головы. Потом я, наконец, поняла, что они появились оттого, что пуговицу с женской стороны отпороли и перешили на мужскую. Мантия была не просто старой — она вообще изначально принадлежала женщине. До того момента я никогда не сталкивалась с такой откровенной бедностью и еле сдерживала себя, чтобы ничем не выдать душившую меня брезгливость. Мелания же, конечно, ничего не замечала. Она смотрела на Снейпа с восхищением, ловя каждое движение и настолько извела себя слежками и разговорами о мальчишке, что в конечном итоге мысль о том, чтобы познакомиться с ним, стала её пугать. Проблему решила профессор Макгонагалл. Её, видимо, как и меня, порядком достала эта одержимость, и однажды она просто пригласила обоих в кабинет трансфигурации для знакомства.         Они остались сидеть друг напротив друга за небольшим круглым столиком в дальнем конце кабинета. От ароматного чая с мелиссой и розмарином поднимались вверх еле заметные завитки пара. Взволнованная Мелания начала покусывать ноготь на большом пальце.        — Я знаю, зачем ты меня позвала.       Мелания замерла.       — И кто твоя мать.        Игнорируя холодные нотки в голосе мальчишки, Ани схватилась обеими руками за край стола и посмотрела на него во все глаза, наконец почти без запинок выпалив заготовленную речь.        — Я рада с тобой познакомиться, рада, что мы кузены. Мы должны обязательно подружиться, и… и наши матери снова помирятся, и тогда ты сможешь приезжать в Лондон. У нас в доме много комнат, мы сможем выделить тебе твою собственную. Если хочешь, я отдам свою — она самая большая на этаже. А летом мы вместе поедем в Шотландию, там так здорово, и…       Она недоговорила — слишком едким для тринадцатилетнего мальчика голосом Северус произнес:        — Рад, что у тебя такая прекрасная жизнь.        Мелания вздрогнула.        — Видишь ли, вряд ли что-то поменяет тот факт, что я полукровка. Даже если мой отец куда-то испарится.        Ани облегчённо выдохнула, будто он говорил о какой-то пустячной проблеме, решение которой она уже давно придумала.         — Это ведь совершенно не имеет значения!         — Да? Тогда за что именно мою мать вычеркнули из фамильной тетради? Или расскажешь, почему мой дед даже не хочет знать о моём существовании?        С Ани будто сошло лицо, глаза округлись. Я думала, что она сейчас заплачет. Тихо, аккуратно справляясь с дрожью, она произнесла:       — М-м-мой дед не прав, я поговорю с ним, расскажу о тебе. Наверняка он ошибся.         — А твоя мать тоже ошиблась?        — М-м-моя мать, — Ани сжала кулаки — но так и не закончила предложение.        — Я просто хочу п-п-п-помочь, — произнесла она потухшим голосом.        — Помочь? Ты что, чёртов благотворительный фонд?        — Это несправедливо, что вам не досталось денег, что вы живете … — она осеклась. — Так.        Зря Мелания это сказала.       Северус вскочил.        — Что? Ты что была в Паучьем тупике? Ты следила за мой? За моей матерью?        Она не успела даже испугаться его яростному тону, как он быстрыми шагами буквально выбежал из кабинета.        Мелания хотела было кинуться за ним, чтобы всё объяснить, но только беспомощно опустила руки вдоль туловища и посмотрела вниз.        Да уж. Второй год нашей школьной жизни. Год больших, но разбитых надежд. Вот только в отличие от меня, Ани была бойцом. Пока я тихо изничтожала себя страхом, стыдом и едой, моя лучшая подруга придумала новый план.       Черты лица и жесты Северуса уже тогда были не по-детски суровыми. Я часто спрашивала Ани, почему она так старалась сблизиться с Северусом. Было ли это состраданием, виной или чем-то другим? Она, кажется, и не вполне понимала сама. Внешностью он напоминал сразу обеих сестёр Принц, а его знакомая жестикуляция и даже интонации в голосе вызывали у неё странное чувство дежавю. Они будто были связаны странными нитями, более сильными, чем любые кровные узы. С того дня Северус старательно избегал её.       Это Мелании было всё равно, что о ней говорят или думают, а вот он боялся привлекать к себе любое внимание. Но однажды Мелании всё же удалось застать его врасплох. Утянув его в укромный уголок двора трансфигурации, Мелания рассказала ему, откуда знает, как выглядит их жилище. Рассказала всё о своём даре, о том, что у её матери он есть и есть у Эйлин. И, возможно, у него. К моему удивлению, это действительно помогло. Легилименция заинтересовала его. Так они стали периодически видеться для тренировок, единственным условием которых было, что Ани никому не рассказывает ни о встречах, ни о их кровной связи. Мелания с воодушевлением согласилась. Заставила Сириуса поклясться их дружбой, что он никогда никому не выдаст её, даже под круциатусом — наивный детский максимализм — даже Джеймсу и Ремусу. Мой кузен на удивление сохранил секрет. Про меня и говорить было нечего — я молчала. Сейчас, когда ни Мелании, ни Северуса больше нет в живых, эту тайну я доверяю перу.         К неудовольствию Ани, Агата всё же была права — Северус не владел ни каплей таланта, который был у новообретённой кузины. Хотя и овладел необходимым заклинанием на удивление быстро для третьекурсника. Тренировки они всё равно не прекращали. Постепенно выяснилось, что пусть Северус и не так силён в чтении мыслей, зато окклюменция выходит у него на отлично. В лице Снейпа Ани, которая до этого боялась так открыто проявлять свой дар на других волшебниках, нашла достойного партнёра. Обоим было чему друг у друга поучиться.        Просматривая воспоминания Ани о тех встречах, я всё же начинаю думать, что Северусу она в конечном итоге тоже стала небезразлична — пусть он никогда этого и не признавал. Каждый раз, врываясь в его сознание, она узнавала о нём то, что закрытый и замкнутый подросток сам никому бы не рассказал. Они никогда не обсуждали то, что она видела, а он — я читала это во взгляде — будто бы находил облегчение в том, что мог разделить свои тайны с кем-то.         Глаза Мелании были словно морская волна, она мягко проникала в чужое сознание, захватывая небольшой кусочек воспоминаний и тут же отступая, будто боясь что-то нарушить. Она забирала мысли, просматривала, возвращала обратно. Ее вторжения были не агрессивными, а отчего-то приносили успокоение. Думаю, Северус чувствовал именно это.        Есть какая-то злая ирония в том, что именно он трансгрессировал на руках с ней в тот вечер. Весь путь, проделанный от побережья до дивана гостиной на площади Гриммо, 12, он не сводил взгляда с её голубых глаз. А его лицо постепенно искривляла горечь, словно штормовая волна возвращала всю ту боль, что Ани когда-то забрала у него. В тот вечер, даже видя её раны после падения, я всё ещё верила, что Ани переживёт эту ночь — пока не заглянула в лицо Северуса. Первый и последний раз я видела тогда в этом непроницаемом, словно бледная маска, лице страх. Это был конец.