Глава 8

      Лето перед третьим курсом мы снова провели порознь. Мелания — между Лондоном и Кейтнессом, а я в Суссексе. Беллатрикс к тому времени уже исполнилось 17, и мать отправила её во Францию к своей старшей сестре, якобы для отдыха перед седьмым курсом. На самом деле, просто чтобы Белла, которой разрешено было теперь использовать палочку вне школы, не прибила бы сестру во время очередной ссоры. Скандал накануне свадьбы был бы для Друэллы так некстати.         В Суссексе мы с матерью готовили приданое. Покупали красивые кружева, редкую шерсть многочисленных видов магических тварей, дорогую посуду гоблинской работы, глубоководный жемчуг, который добывали русалки. Мать специально таскала с нами и Андромеду, надеясь, что все эти прелестные безделушки, которые она покупала только «правильным» сёстрам, пробудят в средней дочери благоразумие. Но Андромеда оставалась равнодушной. В отличие от меня. Я с особой тщательностью отбирала все вещи, прикидывая, что выгоднее подчеркнёт мою внешность или поможет продемонстрировать изысканный вкус. Эти вещи были для меня ингредиентами моего любовного зелья, которое я готовила для Люциуса Малфоя.       Я так и не рассказала Ани о помолвке. Странным образом я не злилась ни на Люциуса, ни на Флоренс, я злилась на Ани. Я скрываю, что Белла и Андромеда дерутся, что моя средняя сестра грозит покрыть семью позором. А что Мелания? Пытается сблизиться с братом-полукровкой, окружает себя маглорожденными друзьями, свободно разгуливает по Лондону, скупая магловские вещи. Горькое, двойственное чувство зарождалось тогда во мне. Рассудок и сердце не могли сладить, а обвиняла я в этом самого дорогого для меня человека.       К началу третьего курса Ани вытянулась и стала чуть плотнее. Если бы не длинные, до пояса, волосы — со спины она ничем не отличалась бы от мальчишек в команде. Она начала заниматься квиддичем со второго курса. Мелания была охотницей. Её рост, сила, скорость, резкие движения — всё то, что делало её больше похожей на мальчишку, наконец-то нашло своё применение. Небо и грубые атаки за мяч были её стихией. Я не особо разбиралась в квиддиче тогда, а теперь и подавно не вспомню все эти их названия.          Гриффиндорцы часто тренировались утром, поэтому Ани впопыхах проглатывала завтрак, чуть ли не впихивая его рукой, и бежала на стадион. В такие дни мы не могли перекинуться и парой слов. Она нашла себе новое увлечение и ещё больше друзей. А я… Я никогда не считала себя особенно интересной или весёлой. Мне казалось, что если я вдруг попытаюсь сблизиться с кем-то ещё, они увидят только, какая я скучная.         Если тренировки всё же были вечером, я приходила на стадион. Сидела на трибуне и смотрела. Что же четырнадцатилетняя я тогда чувствовала? Кажется, слишком многое — на целого большого человека.         Сейчас, когда я возвращаюсь в эти дни, почти жалею себя — это белокурое, тонкое создание, которое никак не могло справиться с собственной душой. Я тогда носила узкие платья под мантией, будто надеялась, что ткань удержит внутри всё. Мне казалось, что я рано повзрослела, может, уже и родилась взрослой — всегда слишком пристально наблюдала, слишком многое замечала, на меня постоянно что-то давило. Я старалась держать себя в рамках: не плакать, не жаловаться, не завидовать. Но завидовала. Ани всё давалось легко: учёба, друзья, квиддич. Её знали все. Первокурсники перешёптывались, когда мы проходили мимо: «звезда идёт» — напарница Джеймса Поттера и её белокурая тень. И — что бесило меня больше всего — она будто ничего этого не замечала. Не ценила. Ей всегда нужно было что-то большее, за пределами моего понимания. Она стремилась вырваться туда, куда я даже не смотрела. В отличие от неё я могла только осторожно ходить по краю золотой рамы своего портрета на фамильном древе Блэков.         Как тогда всё запуталось во мне, сдавливаясь тесным платьем. Это было больше похоже на наваждение, тесно сплетённый клубок шипящих эмоций-змей. Только подростком можно так сильно любить и одновременно ненавидеть.         Я сейчас много читаю. Жадно. Будто пытаюсь наверстать всё то, что пропустила когда-то. Или до сих пор, после стольких лет, всё ещё пытаюсь догнать её хоть в чем-то. А может, просто — стать ближе. Ближе к Ани, ближе к Регулусу. К ним обоим.         Времени у меня сейчас непростительно много. Осмелела настолько, что хожу в магловские книжные без Гермионы. Даже несколько раз была в огромном молле и сама справилась с эскалатором. В сущности, не сложнее главной лестницы. Когда прочитала Шиллера, смогла найти слова, чтобы объяснить моё тогдашнее ощущение на втором и третьем курсе. Мелания была как романтическая героиня — сильная, страстная, неудержимая. А я — мещанка. Простая, банальная, безопасная. В общем, мы были двумя разными мирами, вот и оттолкнулись.         На втором курсе Гриффиндор взял Кубок с такой лёгкостью, что команда праздновала победу две недели подряд. Джеймсу и Мелании прочили особое место в зале славы факультета — их связка на поле казалась безупречной. Никто и представить не мог, что уже к следующему сезону всё изменится.       На третьем курсе, когда Слизерин неожиданно усилился, атмосфера стала напряжённой. Особенно после того, как в составе «зелёных» неожиданно для нас всех появился мой кузен Регулус. После пары слизеринских побед над Гриффиндором Джеймс стал угрюм, вспыльчив и ходил мрачнее тучи.       И туча эта сгустилась над моей с Меланией дружбой.        После тренировки Гриффиндора, задумавшись о своём, я не сразу обратила внимание, что Джеймс и Мелания кричали друг на друга.       — Это не она! — голос моей подруги разносился по полю.       — А кто тогда? — огрызнулся Джеймс.        — Я не знаю!        — Серьёзно? Она — его сестра!        — Кузина! А еще знаешь... — она подошла к нему вплотную. — Пошёл ты, Джеймс!         Мальчишка на это только усмехнулся и неожиданно положил ей на плечо руку, тон стал доверительным, почти проникновенным:       — Ты сама подумай, какое-то странное совпадение получается.         Ани резко дернула плечом:       — А я говорю, пошёл ты, Поттер!         Она развернулась и быстро пошла прочь. Не в сторону раздевалок, как обычно, а прямиком ко мне, на трибуну. Найдя мой взгляд, она подошла, вскинула плечи и только бросила:       — Он официально сошёл с ума. Больше она ничего не сказала. А я — будто почувствовав, что впереди что-то очень тёмное — не стала спрашивать.